Николай Соболев – Полудержавный властелин (страница 19)
— Пусть Мустафа сидит, — подал голос и Касым.
— Ты же старше?
— Я только Городец сел, только устроил, опять ехай? Нет, я Городец останусь.
Вот поворотец, однако.
— Я хан буду, Мустафа оглан [iii].
Да они все промеж себя решили! Хотя может это и неплохо, во всяком случае, последние сыновья Улу-Мухаммеда не перессорятся и против Москвы не пойдут.
— Треть за Мустафой, треть за переселенцами, треть за князьями и государями, — отрезал Шемяка. — Чад и домочадцев, кто в рабство не продан, увезти на Москву и сажать по нескольку человек в наши села.
Правильно, там следующее поколение уже православными станет. Опять же — никакого насилия и запретов, просто все друзья и знакомые вокруг поголовно крещеные. И даже мечеть есть, но в столице княжества. Там же и мулла. Многие ли в таких условиях удержатся от перехода в православие?
— Верных людей надо в Самарху послать, — полутвердительно-полувопросительно сказал Мустафа.
— Зачем?
— Торговый двор ставить. Там урусам не дадут, а нам могут. И в Хаджи-Тархан сходить, там купцы, кто хочет такой же двор поставить, московский товар продавать.
Ай, парень, молодец! Одним махом решил нашу логистическую проблему. И подложил здоровенную свинью Кичи-Мухаммеду.
— Только надо общие уставные грамоты подписать и докончание на всех, — дополнил его Шемяка.
Ну да. И будет у нас Волжская Ганза.
По дороге домой придумали, кем заселять казанскую треть — вятскими же! Каму они знают, себя в обиду не дадут, да и черемисам поспокойнее будет, а то больно полюбили их трясти и обдирать. Опять же, на Хаджи-Тархан из Казани ходить куда ближе, чем из Хлынова. Глядишь, и на Каспий за зипунами выйдут, пойдет казачество на юг…
Снова на первый план вышли мирные дела, заслонив военные хлопоты. Войско отведут назад воеводы, пушечный наряд вернется на Москву, насады и прочее плавающее разойдется по волжским городам от Чебоксаря до Углича. А мне надо думать, где делать школу для рынд и что в ней преподавать. Верней, что преподавать я догадываюсь, беда в том, что учебников по военной логистике, топографии, медицине нет и делать их, в общем-то, не из чего. А опытные в этом люди частенько разговаривают исключительно на русском командном и в педагоги никак не годятся.
В Нижнем я сделал выбор в пользу десяти дней верхом, а не двух недель против течения и ускакал в Москву. Уже в сенях дворца меня огорошили двумя новостями: во-первых, у меня родился второй сын, во-вторых, меня ожидают четыре оборванца.
Я тут же метнулся на княгинину половину, дабы поцеловать Машу и посмотреть на запеленутого сына издалека — мамки да няньки, натасканные мню же, не пустили в дорожной одежде до ребенка. Пришлось идти разбираться с оборванцами.
— Третьего дни прибегли, — бухтел, пока мы шли сенями и переходами, путный боярин. — Глаголят, слово и дело к великому князю.
— Оборванцы? — недоуменно глянул я на докладчика.
— Крест целуют, что от тебя посланы были.
В палате на задворках хозяйственного крыла нам навстречу поднялись два исхудавших человека, два же других неотрывно молились, стоя на коленях против маленькой иконы.
Я вгляделся в лица… Вроде знакомые, но сильно измождены и обросли, не узнать.
— Пане княже… — начал тот, что пониже и меня как молнией ударило.
— Бедржих! Головня! Отче Авраамий!
Глава 9. Отчет о командировке
Илюха Головня подумал, умакнул перо и продолжил писать.
За подробный отчет о хожении на собор и обратно его засадил великий князь Василий сразу же, как их накормили-напоили да расспросили. Причем и расспрашивали, и кормили порознь, да и сейчас он корпел над листом бумаги в одиночестве, мучаясь от невозможности переспросить у товарищей.
Тогда, в Фераре, кир Авраамий к отчаянию Илюхи запретил даже думать о бегстве, ибо долг христианский велел принимать муки, ниспосланные Господом. И порешил идти увещевать митрополита Сидора отступиться от унии, отчего иереи друг на друга возвышали голос, да так, что их на дворе слышали. И митрополит зело на владыку Авраамия раззлобился, и посадил на неделю за приставы на хлеб и воду — одуматься.
Симеон остался неприкаянным и согласился съездить с посланцами князя до Болоньи, посмотреть на тамошний университет, о чем особо просил князь-Василий. Обернулись они с Бежихом и Симеоном за три дни, пока Авраамий молился в узилище, а иерархи заседали на соборе, посмотрели на буйные землячества франков, немцев, фрягов и даже чехов с поляками. Одному такому чеху, детине лет тридцати, проверенным способом поставили выпивку с закуской, а когда он пришел в разговорчивое состояние, то и расспросили.
Молодец жрал как не в себя, видать, житье ученическое не шибко сытное, но успевал честно отвечать на вопросы.
— Школ у нас три. Главная — глоссаторская, древние римские законы да правды изучает, другая лечение и третья богословие и право церковное.
— А риторику с филозофией?
— А как же, — рыгнул студиозус и всосал чуть ли не пол-кружки вина, — и риторику, и геометрию, и сочинения латинские и греческие.
В харчевню тем временем ввалилась еще компания студентов, среди которых русичи с недоумением увидели женщин.
— Жены, что ли? — подивился Илюха.
— Не, — сыто объяснил чех, — учатся с нами.
— Это что, — вытаращился Симеон, — баб в сколию допускают?
Студент с превосходством поглядел на него и снисходительно объяснил:
— И до учения, и среди учителей женщины есть.
Симеон аж перекрестился.
— У нас тут как? Прочие школы суть совокупность профессоров, а здесь — наша власть, мы сами ректора и советников выбираем! Потому абы кого преподавать не зовем, а только лучших.
— А сам-то не стар учиться? — поддел земляка Бежих.
— Не, — рассмеялся школяр. — Я всего седьмой год, а есть такие, кто и десять, и пятнадцать лет в студентах.
— И что, все годы тут сидят, во граде?
— Зачем же? Есть и другие школы, туда можно сходить, кого из знаменитых глоссаторов послушать.
— А пускают? — полюбопытствовал Илюха, твердо усвоивший, что иностранцев нигде особо не жалуют.
— Император даровал нам право свободно путешествовать по всей империи!
— Император и Яну Гусу обещал безопасный путь на собор и с собора, — буркнул себе под нос Бежих.
В Болонье, пользуясь в разы меньшими ценами, накупили еды и вернулись в Феррару как раз когда Сидор выпустил Авраамия. Владыка суздальский боле о бегстве не спорил, а молча открыл ларец и выдал счетом Илюхе с Бежихом серебра на расходы, чтобы все подготовить и разом утечь с собора. Почти все деньги ушли на наем барки и повозки, в которую до рассвета загрузили всякую справу, да и отправились к вымолам на реке По. Там забрали с собой все нужное, а прочую рухлядь наказали возчикам доставить до епископского двора в Павде[i], сами же погрузились на барку Козимо-мантуйца.
Головня почесал кончиком пера за ухом и снова заскрипел по бумаге: «
Козимо легко правил баркой, река мерно и неспешно донесла их до нужного городка, где они сговорились с морским кормщиком доехать до Венеции.
Вот уж где Илюха ходил, раскрыв рот да роняя шапку — всем пройденным городам город! Стоял сей град на море, и стены и дома поднимались прямо из воды, по дороге не подъедешь. И вокруг вода, и вместо улиц вода, и ездят по нему в лодках и насадах, и дома велики, а иные и позолочены.
А сколько в том граде товаров! Даже в Любеке меньше! Кажин день корабли приходили изо всех земель — от Иерусалима и Царьграда, от Кафы и Турецкой земли, от сарачин и от немец.
А храм каменный, во имя Марка Евангелиста! Колонны разноцветного камня, и чудесные иконы будто золотом писаны, а на деле собраны греческими искусниками из разноцветных осколков — до самых сводов и на сводах тоже! Велика церковь, и святые стоят, прехитро резаны из мрамора!
Три дни беглецы ждали в Венеции попутного ветра, и все дни Илюха ходил любоваться в собор. Глазел на четырех позолоченных медных коней святого Марка, что над передними дверями стояли. И на двух убитых змеев, там же висевших.
Авраамий и Симеон все дни молились у мощей евангелиста и прочих многих святых, а те мощи латиняне в Царьграде награбили. А Илюха шарахался от восторга к возмущению, от полета души под сводами Святого Марка до заткнутого носа от вони в протоках меж домами.
Но подул поненте, ветер с захода, и неф с косыми парусами понес Илюху со товарищи через Белое море. До Поречи, Пулы, Осоры и, наконец, Сени, где они сошли на берег после расчета с кормщиком.
«
Ехать по земле хорватской, где тебя понимают, куда как веселей, чем в немцах, не знающих ни слова на славянском наречии. Города и веси слились в одну нескончаемую череду — Далковац, Марковац, Мала Крсна, Лайковац… И на каждой остановке Авраамий и Симеон молились об успехе путешествия, да о том, чтобы не настигла погоня. Но Илюха и Бежих считали, что их уже не догонят — митрополит Сидор слишком занят делами собора, вряд ли он спохватился раньше, чем через день. А если и спохватился, то посланные по следу наверняка погнались за повозкой. Илюха знал, что если взяться, да расспросить как следует, то можно след сыскать, но это ж надо взяться! Да и кто будет спрашивать — служки митрополита Киевского? Ну и с чего на их вопросы фряжским людишкам отвечать? Чай, не тамошние власти. А коли не догнали до Кьоджи, то дальше можно и не стараться — на море следов нет.