Николай Соболев – Полудержавный властелин (страница 12)
— Да, этого и хочу, выход не платить.
— Но Орда…
— А вот коли мы вместе, заедино станем, то Орде нас не осилить.
Долго ли, коротко ли, договорились — Борис подписывает два докончания. Первое тайное, где он меня и Шемяку признает «в отца место» и обязуется во всем следовать нашей внешней политике, и на наших врагов вставать тоже, как и мы на его. Ну и потенциальный династический брак подтвердили.
Второе же для всеобщего сведения. Где мы поименованы всего лишь «братьями» и включающем кучу спорных вопросов, решение которых отнесено на усмотрение третейского судьи, коим избран отсутствующий митрополит.
А долг Тверь отдает с ордынского выхода, за два года. И только московскими копейками — ну грех же не создать дополнительный спрос на нашу замечательную монету. Она и так уже пользовалась немалой популярностью среди наших торговых партнеров — серебряная, с гуртом, с четким рисунком. Не прежние невзрачные чешуйки, настоящее средство международных финансовых операций.
Так что Тверь мы и так втянем, без кровопролитиев и съедения чижика. Но всем и всюду будем демонстративно сетовать, что не получилось из-за свары с Борисом поставить торговые дворы что Москвы в Твери, что Твери в Москве.
А вот в Новгороде и Казани дворы строились. Причем в Казани несколько на отшибе от самого города, эдаким замком, в расчете на минимум недельную осаду. Ну а что — товар дорогой, налетят какие сволочи-ушкуйники или находчики ногайские, защищать надо. Потому как я не особо верил, что нынешние расклады с Казанским ханством у нас надолго. Сам Улу-Мухаммед, возможно, договор соблюдет, но вот те, кто придут после него? Так-то наше дело наладить торговлю и привязать как можно больше народу к Москве. Вон, как ловко бывшие булгары расторговались серой!
Вот для таких и строился Казанский двор в Замоскворечье, за Кадашами, по Большой Ордынской Дороге. А новгородцы выбрали место за Хлыновым селом, где уже сидела новгородская сотня, вроде и далеко, зато среди своих, главным туда посадили одного из Шемякиных сторонников.
А завершился год 6947-й, он же 1439-й, явлением вологодского купца Калинникова, торговавшего в Великой Перми и привезшего помимо писем от тамошнего епископа Герасима да немалого числа пушнины, еще и красивый камень. Он развернул тряпицу и поставил на стол нечто зеленое, напоминающее формой вскипевшие и вздувшиеся пузыри.
— Камень сей, княже, легко мелким песком трется и гладкий красив весьма.
Да, цвет приятный, малахитовый такой…
Малахитовый???
— А тертый и гладкие есть?
— А как же, — довольно улыбнулся купец и поставил на стол каменюку поменьше, на которой от шлифовки проступил тот самый малахитовый узор.
— Где водится?
— На заход от Чердыни, в красных песках.
— И много там красных песков?
— Изрядно, прямо до Усолья-Камского тянутся, где наши варницы, верст пятьдесят верных.
Красные пески и малахит, про который я вызнал все, прочитав в детстве сказы Бажова — это медная порода.
Значит, у нас есть медь и надо ее достать.
Всего лишь.
Глава 6. Хреновые из нас попаданцы
Храпят кони, летит снег из-под копыт, звенят-заливаются бубенцы и колокольчики под дугами — великий князь едет, издалека слышно!
Мне согласно новому уставу ямской гоньбы положено по три колокольца на дугу, остальные же пока одним-двумя обходятся, а звонцы навешивать вообще могу без счета. Почему так? Да вот княжество у нас сильно выросло, от Минска до Перми, скорость связи очень нужна. Телеграфов пока не предвидится, хорошо хоть ямские дворы по главным дорогам есть, их модернизировали маленько, и Ямской приказ устроили. По ходу выяснили, что гонцы долго ждут, пока им лошадей поменяют, вот и придумали колокольцы, чтоб загодя ямских прикащиков упреждать.
Холодно только. Сидеть бы дома, в теплом тереме, с женой и сыном рядом, однако, государственная необходимость — подписание договора с Тевтонским орденом. Ландмейстер Генрих фон Оверберг само собой будет, но припрется и вышестоящее начальство — великий магистр Пауль фон Русдорф, который затребовал равного представительства с нашей стороны, то есть Шемяку и меня.
Но послал бы я немцев в пешее путешествие к Зеленому лесу[i] или там в Чудском озере поплавать, кабы не семейные неурядицы. Выкатила мне Маша предъяву насчет Липки, хотя ничто не предвещало.
— Что случилось?
— Ничего, разве что у Липки твоей живот растет.
Так, значит не на ровном месте, совсем не на ровном…
— Ну, у женщин иногда растет живот, сама знаешь…
— У нее дитя будет!
— Ну и хорошо, вырастет Юрке молочный брат, как мне Волк.
Маша метнула глазами такие молнии, что будь я оловянным, расплавился бы к чертовой матери.
— А коли он вырастет и о себе возомнит?
Ах, вот оно что… Ну да, бастарды порой официальных наследников задвигают, только тут ситуация куда острее, в реалиях средневековья века «задвинуть» — это почти всегда «убить». Тем более, если ребенка воспитать вместе с наследником.
— Погоди, почему «он»? Вдруг девочка будет?
— Да какая девочка! — чуть не впервые повысила на меня голос жена.
Пришлось брать за запястья и притискивать к стене:
— Не ори на меня. Никогда.
А на возмущение пополам с немым вопросом в глазах ответить:
— Потому что кругом слуги, а я великий князь. И если пойдут разговоры, что ты на меня кричишь…
— То что? — почти прошипела Маша. — Побьешь?
— Мы не смерды, чтобы жен колотить. Но мне ничего не останется, как отправить тебя в монастырь.
И тут Машу как прорвало — да так, что я от греха подальше решил свалить. Спорить с женщинами вообще задача стремная, а уж с разъяренной…
Но странно — обычно она своего иначе добивалась. Придет вечером, ляжет хитрой лисой под бочек, обнимет, в ухо нашепчет, а коли с первого раза не вышло — и во второй, и в третий, пока не получит желаемое. Или пока я насмерть не упрусь. А тут… похоже, я чего-то не знаю.
Вот и свалил малодушно в дорогу дальнюю с казенным интересом. Великокняжеский поезд хоть и делал по тридцать верст в день, но все равно медленно, одно утешение, что новые земли посмотрю.
Тентованные сани встретили мы под Вязьмой. Странная, поставленная на полозья явно не русская повозка, с холщовым навесом на дугах и высокими козлами смутно напомнила мне те возы, что строили чехи для вагенбургов. И предчувствия меня не обманули — с семьей и под охраной двух воев ко мне ехал рудознатец из Чехии.
— Как звать, откуда? — вопросил Патрикеев.
— Ладислав Хладны из Стршельни у Теплицы, рудознатец! — отрапортовал сопровождающий.
Названный кланялся вместе с семьей и, судя по всему, был несколько напуган. Ну в самом деле, наехало столько оружных, да еще сам великий князь, пришлось мне спешится, не с коня же разговаривать:
— Когда выехали?
— Пият месицу, пан книже, как Бедржих был с нами.
— Тебя одного отправили? — а правильные вещи боярин спрашивает, я-то сразу и не сообразил.
— Не, дальши Гонза с Подгуры, с целой родиˊной…
Ага, второй тоже с семьей.
— И где он?
— Скрз Штетин шел, у море.
— Медь и олово искать умеешь?
— Ано, пан книже, ведаю, — с достоинством выпрямился Ладислав.
— Добре. На Москве доправишься до Збынека из Нимбурка, он на Пушечном дворе старший, он примет.
— Декую!
Вот и хорошо, вот и славно. Подтвердил я рудознатцу все, что ему Бедржих с Ильей наобещали и двинулись мы дальше, в Смоленск, куда и добрались к исходу второй недели. Но даже денька не отдохнули, сразу выехали в Витебск, где ждал Шемяка, я даже город не успел толком посмотреть. Стены-то как у всех, дубовые городни, а что там внутри — в ночи приехали, во утреннем мраке выехали, толком ничего не увидели.
Но ямские дворы работали исправно, не успели паны литовские введенную еще монголами систему разболтать. Впрочем, Смоленское княжество под Литву ушло совсем недавно, поколение даже не прошло, да и паны те сплошь с русскими именами.