Николай Соболев – Инвестор. Железо войны (страница 42)
— Ну вот, а я еще хочу привлечь рабочих к управлению если не производством, то клубами и всем прочим.
Я думал, что доктор Эстанья постарается удержать меня в санатории как можно дольше, но нет — когда я вдоволь належался, он заявил, что мне можно возвращаться к полноценной работе.
Мало того, он сам предложил перевести Махно в другой санаторий:
— Купальный сезон закончен, сеньор Грандер. Но главное не в этом, — он замялся и потеребил головку стетоскопа, — главное в том, что я подозреваю у сеньора Махно туберкулез.
— Вы можете что-либо сделать?
— В наших силах только разнообразить питание, а вот горный воздух мог бы помочь.
Он же порекомендовал мне нескольких коллег, имеющих подходящие условия. Но на предложение продать санаторий (все равно большинство клиентов приходят от меня) отказался наотрез:
— Я построил его в память о моей покойной жене, это мое дело до конца жизни, я просто не смогу работать тут по найму.
— А постоянный договор на обслуживание завода вас устроит?
— Почему бы нет…
По возвращении в Овьедо Сурин, инженеры, Панчо, Термен и Фольмер в один голос доложили, что после аварии самолета среди рабочих заметно поменялось отношение и ко мне, и к заводу. Что-то вроде повышенных социалистических обязательств, так, кажется, это называлось — люди стали ответственней и лучше соблюдали требования технологов.
За одним исключением — Кристи.
В его стеклянную выгородку я пришел с контрактом, предварительно выгнав всех из КБ на крышу, покурить и отдохнуть.
И наорал на чертова упрямца так, что его чуть не сдуло. Сидит, понимаешь, удовлетворяет свое любопытство за мой счет, а выхлопа ноль! Где обещанный танк с доработками? Все сроки давно прошли!
Кристи попробовал тоже повысить голос, но, блин, кто в доме хозяин? Слегка осатаневший от его снобизма, я рявкнул последний раз:
— Вы уволены!
— А неустойка? — чуть не завизжал Кристи.
— И неустойка, и пинок под задницу, чтоб освободил служебную квартиру в двадцать четыре часа! — мстительно добавил я.
Вернувшиеся с крыши инженеры с недоумением, переходящим в удовлетворение, пронаблюдали, как Кристи сгребает все свое барахло в картонную коробку и гордо шествует на выход.
Я покинул стеклянный офис, пригладил волосы и хотел было выдать мотивирующую речь, но вдруг заметил на одном из кульманов крупный чертеж — букву А вписанную в букву О*.
— Это что еще за… — заревел я, еще не остыв от перепалки с Кристи.
Обвинить инженеров в анархизме мне не дал Сурин, удивленный моей реакцией:
— Эмблема для машины, а может быть, и завода.
— С чего вдруг???
— По названию модели «Атлантико», первая и последняя буквы.
Блин, а точно!
Ⓐ
Ну пусть будет, в конце концов, все случайности не случайны, да и членам CNT наверняка понравится. Не говоря уж о том, что это прекрасный тактический знак.
Все понемногу вошло в обычную рабочую колею, Габи уехала обратно в Барселону, после выпинывания Кристи на мороз дисциплина повысилась и в КБ, так что под Рождество мне показали рабочую модель трактора.
Ведь что такое трактор? По сути, танк без брони, стенд для отработки узлов трансмиссии, движителя и прочего. А уж сделать броневой вариант и навесить башню недолго, тем более, что в Хихон пришел первый груз орудийных 45-мм стволов с заводов Шнайдера.
И почти сразу — первые «эрликоны» из Швейцарии. Все это великолепие пока убрали подальше на склады и вернулись к обычным делам: запуску конвейера, рекламе автомобиля, возведению последних цехов, превращению строителей в металлистов и сборщиков.
О том, что мы начали накопление артиллерии, газеты, разумеется, не написали, а вот вокруг нашего трактора с подачи Эренбурга устроили целые пляски — Илья даже из Парижа вызвал знакомых журналистов.
Все улеглось и успокоилось, даже Сева стал ходить и летать, пока пассажиром на У-2. В один из моментов, когда не требовалось бежать и гасить очередной кризис, я сидел у себя в кабинете и лениво размышлял над заметкой в газете — «повстанческая армия генерала Аугусто Сандино отбила наступление правительственных войск и экспедиционного корпуса США в районе Сарагуаска и расширила зону действия на департаменты Леон и Чинандега». Вот кому не помешали бы мои изделия. И рабочие дружины там можно поднатаскать — а что, проблемы похожие, язык тот же, даже знамя черно-красное, как у CNT…
Размышления мои прервал Панчо, вломившийся без стука, а следом несколько его охранников, что характерно — с оружием наизготовку. На мой взгляд Пачо ответил жестом, махнув рукой в сторону окна. Я встал: к управлению со всех сторон валили рабочие, и тоже с оружием.
Блин, хорошо же сидели…
Глава 17
Мы анархисты, народ веселый
Ребята Панчо закрыли и даже завалили дверь внизу, но какой смысл, если управление, как и все остальные здания, построены с лентами широких и высоких окон на каждом этаже — мы же не планировали их оборонять.
И никак не предполагали, что волнения, полыхавшие по всей стране, доберутся до нас. Началось с отделения церкви от государства, затем в декабре Кортесы ратифицировали конституцию, но усилили полномочия МВД. И понеслось: Сарагоса, Эстремадура, Кастилия, Арагон, Валенсия — столкновения с Гражданской гвардией*, по всей стране два десятка убитых, полста раненых.
А в конце января восстали шахтеры Каталонии.
Местный граф, по совместительству владелец калийных шахт, установил без малого лагерный режим: загнал рабочих в закрытые городки и платил им вместо денег купонами, которые принимали только в лавке компании. Ну и до кучи забил на технику безопасности, запретил профсоюзы и собрания, а когда недовольные все-таки вякнули, привлек Гражданскую гвардию для арестов и зачистки района шахт от левой прессы.
Ну а поскольку долина Льобрегат, где все происходило, совсем рядом с кишевшей анархистами Барселоной, то агитаторы нашлись немедленно. Да еще и контраст с условиями на моих фабриках в Оспитальет разительный, так что полыхнуло — мама не горюй!
Стихийно, без уведомления CNT, началась стачка и захваты фабричных контор, церквей и муниципалитетов. По счастью, без насилия, разве что при разоружении жандармов помяли им пару смешных лаковых треуголок и напинали подвернувшимся некстати «соматенам», своего рода сельским дружинникам.
Возник революционный комитет, объявил либертарный коммунизм с уничтожением частной собственности и… разошелся. Так что срочно стянутые из Льейды, Уэски, Хироны и Сарагосы войска уже через неделю после начала бучи восстановили первобытное состояние. Но только внешне, тут как дым в трубу, дрова в исходное — волна покатилась, в Арагоне сгоряча объявили «советскую республику» (но тоже ненадолго), по стране забастовали в поддержку.
Видать, и в Астурии…
Но если в Каталонии, Арагоне и даже в Хихоне (где рабочие захватили несколько фабрик) было с чего возбухать, то нас-то за что? За лучшие в стране условия труда? Понятно, что безработица сильно портит людям жизнь, что крестьяне воют от безземелья, но, блин, купить всю Испанию даже у меня денег не хватит.
— Панчо, что там?
— Точно не знаю, — буркнул взъерошенный друг, — вчера, говорят, эмиссары CNT из Барселоны приехали.
Анархисты, значит, народ веселый. В последнее время они здорово поднялись на волне радикализма, того гляди численность CNT семизначными цифрами писать будут, при том что населения всего двадцать три миллиона.
— Чего хотят?
— Да черт их поймет! — в сердцах чуть не сплюнул Панчо.
— А где Махно? В Хихоне?
— В Реторно, его же месяц как в горный санаторий перевели.
— Дежурная машина там есть? Отлично, звони, попроси его срочно приехать. И запускай делегатов, пусть изложат требования. Только не быстро, тяни время!
Митинг под окнами постепенно разрастался — на такую движуху сошлись со всех цехов, побросав работу. Не помогла и система допуска, охраны-то нет, вся в управлении в осаде.
Головы в толпе разом повернулись ко входу — наверное, вышел парламентер. Оратор, успевший влезть на садовую скамейку, прервал речь, спрыгнул и двинулся навстречу, раздвигая людей. За ним в кильватере шли Рикардо и еще несколько активистов.
— Не желают подниматься, — доложил Панчо по результатам переговоров. — Надо, говорят, чтобы все слышали. Требуют, чтобы ты спустился.
Блин, вот только разговоров с толпой и не хватает, уж точно не мое. Маяковского бы сюда, агитатора, горлана-главаря — он бы справился.
Минут за пятнадцать высокие договаривающиеся стороны утвердили формат встречи, на слегка нагретый зимним солнцем асфальтовый пятачок перед входом вынесли несколько стульев. Напротив нас с Панчо уселись оратор, Рикардо и Хавьер.
И начался цирк.
Оратор, приятный человек лет тридцати пяти, риторикой владел, в отличие от большинства рабочих. Еще его выделяла одежда — не зеленый комбинезон и куртка, а черное пальто поверх неплохого костюма-тройки с галстуком. За него были улыбка, живые глаза и крупные пролетарские руки, против — синеватая небритость. Причем я уверен, что с утра он точно скоблил щеки, такой южный тип, у которых щетина отрастает с невероятной скоростью. Как у Гиви, с которым я в армии служил — он как с утра ни старался, а в обед ловил наряды.