Николай Соболев – Белый генерал. Частная война (страница 9)
Казаки переглянулись, но подчинились настойчивому требованию и пару раз подскочили на месте.
Уважительно усмехаясь, пластуны перетряхнули свое снаряжение и попрыгали еще — тихо!
— Не сумнивайтесь, все зробимо добре. Вирте нам, як мы вам виримо.
Как интересно! Он же поступал в точности, как я! Ведь это моя придумка донести задачу до каждого фельдфебеля, упредить его, чтоб дурных не брал, ободрить солдат, собравшихся на смертное дело!
Ушли вперед пешие казаки, а за ними гайдуки, навертевшие на головы чалмы. Ну точно — сущие башибузуки, разбойная орда! Остается надеяться, что у болгар с дисциплиной получше, чем у османских негодяев.
Казачьи полковники, выслушав последние указания, разъехались к своим сотням. Тонюсенький серпик луны почти не давал света, да еще наползали тучи, все складывалось в нашу пользу. По ровному полю тремя колоннам полки расходились по заранее указанным направлениям — впереди четыре тысячи казаков, а за ними шесть с лишком тысяч болгар-дружинников.
Слышался только шорох травы, глухие стуки обмотанных тряпками копыт, а когда кто-то кашлянул, на него зашипели сразу пять или шесть человек. Так и дошли до самой окраины, где нас встретили проводники и Цеко Петков, вырядившийся в одабаши, предводителя оды.
У обочины рядком лежали шестеро солдат редифа, глядевшие стеклянными глазами в небо, словно надеясь увидеть там Луну. Ружья их валялись в сторонке — старое барахло, чуть ли не переделанные под капсюль «Бурые Бесс», которыми британцы воевали сто лет.
— Все чисто, вартовых снялы, нихто не пискнув. Тамо, — кубанец показал рукой, — ще двадцать, де колычки вбиты, мабуть, редут хотили копати.
С тихим шелестом вышли из ножен шашки, и, повинуясь взмаху руки, сотни потекли в городок. Даже собаки не всполошились — видимо, турки перерезали их, как нечистых животных.
Лязгнуло железо, еле слышно застонал аскер, глухо упало тело… За полуприкрытой ставней мелькнул и пропал огонек, ойкнул женский голос…
В темноте нарастал конский топот, мимо проносились всадники. До мечети-джамии и Благовещенской церкви в центре Шейново казаки прошли, как нож сквозь масло. Замыкающие сотни спешились и проверяли каждый дом, не прячутся ли турецкие солдаты. Поначалу едва слышные вскрики и стоны нарастали, зазвучали громче, громче, наконец раздался сдавленный вопль, а следом — резкий, как удар нагайкой, свист.
Зазвенела сталь об сталь, гортанно закричал турок, а дальше все завертелось, как в калейдоскопе — хлопнула одна дверь, другая, бахнул первый выстрел, уже не прячась, протяжно и разбойно засвистали казаки.
Мой эскорт добрался до угла Казанлыкской, как сказал проводник, улицы, только чтобы увидеть, как в доме аги идет рубка — там гикали и орали, рубились и умирали.
— Там черкези, — вдруг подскакал Цеко Петков, сменивший чалму на плоскую барашковую шапочку с крестом, — имам нужда от помощ!
— Дозвольте, ваше превосходительство? — привстал в стременах Дукмасов и, получив разрешение, ринулся вперед с десятком казаков.
В доме заголосили пуще прежнего, грохнулось тяжелое, стеганули два или три револьверных выстрела. С треском распахнулись ставни, и сквозь них, видимый только благодаря светлому исподнему, вылетел человек, а за ним второй и третий — уже не в подштанниках, а в черкесках.
В доме за углом уронили то ли свечу, то ли керосиновую лампу, огонь в суматохе боя никто не тушил, и оттуда уже потянуло гарью.
Через несколько минут из дома аги вывалилась пять или шесть человек с рожами, замотанными рваными тряпками, страх такой, что хоть святых выноси, и добежали до нас. Еще одного они волокли буквально на руках, его голову закрывал целый ком одежды.
— Вот, вашество, сам Вессель-паша! — представили добычу пластуны.
Пленник в ночной рубахе с халатом на голове мало походил на турецкого генерала.
— Не сумневайтесь, ось його мундир! — потряс кителем с эполетами казак. — И шабля!
Вессель-паша, сорвав с головы шелковый халат, бился в руках казаков и требовал по-французски, чтобы его саблю принял офицер подобающего ему ранга. Но мистер Икс игнорировал все призывы — у меня закралось подозрение, что он просто не понимал турецкого генерала!
Крики и шум в доме тем временем затихли, но тут почти одновременно примчались вестовые от правой и левой колонны. Если справа все шло по диспозиции, то слева на дошедших до северной окраины Шейново станичников уже набегали турки из главного лагеря.
Боже, что он творит! Что за герильяда!
Пальба на околице усиливалась, туда же поскакала полусотня с «винчестерами». Дом за углом понемногу разгорался, освещая сцену побоища оранжевым светом — в лужах крови валялись тела полуодетых турок, кто сжимал кривой бебут, кто винтовку с длинным штыком. Пластуны, стоило Дукмасову вернуться ко мне, принялись весело потрошить дом аги.
— Зараз, вашство!
Мне показалось что в окнах дома аги мелькнула тень Клавки, денщика. Да чтобы Круковский полез в самое пекло? Такого просто не может быть!
Разрозненная стрельба понемногу обретала порядок, уже можно было различить залпы, хоть недружные и растянутые. Впрочем, урон от редифа с древними ружьями наверняка невелик, но еще минут десять-пятнадцать, турки совсем очухаются и пойдут в штыковую атаку, задавят числом, будет нам карачун! Их в лагере тысяч пять-десять, а казаков там всего две тысячи. Вот сейчас бы самое время Столетову подойти и горным пушкам…
— Помощь нужна, не удержим околицу!
Мистер Икс тут же отдал приказания ординарцам. Дукмасов умчался к правой колонне с приказом бросать все и срочно идти на помощь левой, оставив легкий заслон, чтобы следить за дорогой на Казанлык и перехватывать беглецов. Центральная колонна тоже понемногу смещалась в сторону тяжелого боя. Теперь только держаться, и я горячо взмолился, чтоб турки не успели развернуть артиллерию — сметут!
Вот тут и громыхнула пушка… Господи, Твоя воля, только бы это была наша…
— Казачья легко-конная батарея прибыла и бьет картечью! — доложил очередной посланец-донец.
Кажется, выстояли, а с востока уже слышался дробный топот тысяч ног в цервулях — умница Столетов, услышав бой, повел бригады бегом!
И бросил их в штыки с ходу!
С шипением взмыли осветительные ракеты, страшный клич «На нож! На нож!» потряс Казынлыкскую равнину. Ай да чертовщина моя, такую авантюру провернул! Я не мог не прийти в восторг от безумного маневра, увенчавшегося таким успехом!
Со второго этажа богатого дома, второго от околицы, мы видели всю картину боя — ужасный болгарский удар смел первые линии атакующих турок, слабо обученные солдаты редифа смешались в кучи и не слушали команд, а некоторые, отбившиеся от табора, бросали оружие и спасались бегством. Перед нами открылся громадный лагерь с рядами палаток, с котлами, в которых кашевары уже готовили утренний рис, с позициями развернутых к Шипке орудий на высоком кургане Косматка.
Конная лава со свистом врубилась в расстроенный фланг турок и довершила дело — замолк большой барабан, гнавший аскеров в атаку, рухнул штандарт с полумесяцем, за ним зеленый флаг с арабской вязью, упал на колени, закрывая окровавленное лицо, турецкий офицер.
Дружины охватывали турецкий лагерь, от Шейновской рощи бегло стреляли легкие орудия, сотни рассекали оборону на куски, сопротивление с каждой минутой ослабевало и, наконец, когда над вершиной Катуните слегка посерело небо, турки сдались.
Казаки и расчеты горных пушек с помощью болгар и пленных турок, стенавших о немилости Аллаха, заряжали турецкие же орудия, стоявшие на высоком кургане. Двадцать пять штук — захватили-то больше, но прислуги не хватало.
Первый залп совпал с первыми же лучами солнца, а после третьего издалека, со стороны перевала, послышался далекий гром — услышав пальбу у деревни Шипка, Эллерс и Липинский повели свои полки в атаку.
Над турецкими окопами лопались шрапнельные гранаты, внося сумятицу и ужас в турецкие ряды, бежавшие от Шейново наверняка рассказывали о несметных силах гяуров и нагоняли панику.
Болгары заняли северную, обращенную к Шипке, линию окопов лагеря, казачьи полковники собирали свои сотни. На околицу сходились пластуны, волча туго набитые мешки — не иначе, успели поживиться в лагере.
— Захар-то? — невесело отозвался казак в косматой папахе. — Порубали Захарку, вашство, насмерть порубали…
— А ось так! Вин, коли с черкесами ризалися, нас прикривав и один проти семерых гололобых залишився. Мы-то ушли, а его порубали…
Пластун смахнул папаху с бритой головы и перекрестился, его примеру последовали все вокруг. И словно в унисон нам ударили в била у церкви Благовещения.