Николай Соболев – Белый генерал. Частная война (страница 42)
И без того длинное лицо австрийского полковника вытянулось еще больше:
— Оберст фрайхер фон Клюгендорф…
— Господин полковник, вы окружены. Станция захвачена, крепость тоже. С минуты на минуту я ожидаю подкреплений из Кнежево и Приедора. Предлагаю сдаться во избежание излишнего кровопролития.
— Я не могу принять такое решение, но доложу командованию.
Он откозырял, исполнил поворот кругом и, позвякивая шпорами, удалился. Ну и зачем тебя присылали? Я чуть не плюнул и тоже пошел обратно. Когда до забора оставалось один или два шага, выскочил Николенька и страшно закричал:
— Ложись! Ложись!
Следом со стороны хана бахнул выстрел, и гимназист, взвизгнув, скрылся из виду. Я демонстративно прошествовал спокойным шагом к калитке, выпрямив спину, — пулям никогда не кланялся, и они всегда меня обходили. Так вышло и сейчас: стрельба из «отеля» усилилась, свинцовые послания от швабской сволочи засвистели над головой, наши ответили, и я нырнул в белый пороховой дым, как в утренний туман над лугом, целым и невредимым.
Николенька сидел с бледным лицом, прижимая руку к уху, сквозь пальцы сочилась кровь… То есть австрийцы стреляли в парламентера?
Да, я, пожалуй, тоже не буду доверять:
— А ну, ребята, перебьем эту сволочь!
Винтовки загрохотали с удвоенной силой, а потом пролезшие через сад гайдуки ворвались в хан.
Пяток офицеров и дюжина военных чиновников и писарей — вот и все, кто уцелел. И еще десятка полтора обер-офицеров пригнали «новобранцы», наловившие их у импровизированной заставы из телег, заткнувшей выезд из города. Командующий корпуса отсутствовал, где его искать?
Следом прискакал посыльный от Дукмасова — крепость взята, караульные сдались.
— На склады!
Стоило произнести заветное слово, как во множестве появились местные герцеговинцы, многие с повозками или ручными тележками. Вот так всегда — когда нужны герои, они по домам прячутся, а когда склады грабить — все тут как тут!
— Стана с вами?
— Не, нема.
Я завертел головой. Рассветная Баня-Лука светилась от множества огней, девушке давно пора бы появиться. И беспокоило отсутствие среди пленных генеральских чинов.
— Где ваши командиры⁈ — рявкнул на дрожащего, связанного фон Клюгендорфа.
— В офицерском собрании. Рядом с вокзалом, — ответил он заикаясь.
Недолгие расспросы прояснили картину. Оказалось, мы в запарке проскочили мимо самого важного объекта в доме бывшего австрийского консула. Нужда в его работе исчезла, и его хоромы превратили в офицерский клуб. Туда мы и отправились.
— Николенька! Разыщи Стану, — попросил на ходу я парнишку, ускоряясь.
Не то чтобы мне очень сильно хотелось сцапать очередного звездного пришельца из-за Савы — возись с ним потом! — нет, меня влекло иное: я предчувствовал встречу с шампанским. Не бывает офицерского собрания без шипучки.
Предчувствие меня не обмануло — шампанское в офицерском клубе нашлось. Вместе с генералом — воротник его мундира украшала серебряная звезда, вышитая поверх золотого галуна.
Сопротивления не было. Пьяные офицеры, заслышав стрельбу у вокзала, а потом в городе, забились в углы, как мышки, и понадеялись, что все рассосется само собой и о них забудут. Даже огни погасили в доме. А тут явление ангела мщения в моем лице. Когда зажгли свечи, моим глазам предстало знакомое зрелище — на столе карты, ассигнации, канделябры, полупустые бокалы, запах одеколона и сгоревшего воска. И толпа офицеров в расстегнутых мундирах, а то и без оных, в одних белых рубашках — с такими лицами, будто только что просадили в безик всю корпусную казну. Лишь один генерал-майор выглядел прилично — застегнутый на все пуговицы, при оружии, вытянувшийся как на императорском смотре, он терпеливо ждал, когда я обращу на него внимание.
— Мое почтение, господа! Генерал Скобелев! Кто старший по званию? Доставит ли мне приятность знакомство с командиром корпуса? Прошу прощения за мой внешний вид, — извинился я, чувствуя неловкость от того, что не в форме, одет как зажиточный боснийский торговец.
— Фельдмаршал-лейтенант осуществляет общее командование из Граца, — охотно доложил тот самый застегнутый старший офицер.
— А вы?
— Генерал-майор Курт фон Краутвальт, заместитель командующего корпуса, к вашим услугам!
В зал ворвался запыхавшийся Дукмасов. Быстро оценил обстановку, бесцеремонно отодвинул «фона», чтобы осмотреть стол с разбросанными по нему картами, и не отказал себе в удовольствии схохмить:
— Генерал, ваша карта бита!
Я весело рассмеялся:
— Вашу саблю! И револьвер, генерал.
Австрияк принялся дрожащими руками разоружаться, бормоча себе под нос, что владеет он не саблей, а шпагой, хоть и с клинком эспадронного типа, что это видно невооруженным взглядом, и прочую чушь.
— Петя, прими, — окликнул я Дукмасова. — И налей же нам, наконец, шампанского!
Хорунжий по-гусарски снес горлышко бутылке полученной от генерала шпагой с широким, прямым лезвием, пена ударила вверх, потекла на рукав его черкески. Он растерянно искал взглядом чистые бокалы. К нему бросился на помощь местный половой — весь в белом, как его московские коллеги, и с подносом фужеров.
— Спасибо, голубчик, выручил! — похвалил его Дукмасов, разлил остатки шампанского, отбросил в сторону бутылку и, покопавшись в карманах, уронил на поднос золотой дукат.
Ну донилыч! И тут успел поживиться!
Я принял поданный бокал, поднял его вверх.
— За победу, господа!
— За победу! — поддержали сопровождавшие меня харамбаши, расхватав бокалы.
— Куда следуем дальше, ваше превосходительство?
— Мы? Наступаем на Яйце!
Мистер Икс неприлично заржал.
Я сконфузился и сделал вид, что поперхнулся шампанским. Меня выручил влетевший в комнату Николенька с перевязанной головой.
— Там!.. Там такое!
— Что там? Говори спокойно, — приказал я, сделав очередной глоток.
— Стана! Стана!
— Что Стана, Николенька?
— Повесилась!
Бокал выпал из моих рук, ударился об пол и разлетелся на мелкие осколки.
Глава 19
Кровь за кровь
Вена, дворец Шёнбрунн, 20 августа 1878 года.
Вопреки только-только завершившимся торжествам по случаю дня рождения и горам верноподданических адресов и подарков со всех концов необъятной империи, Франц-Иосиф был сильно не в духе. В кои-то веки он позволил себе не вставать спозаранку и не топать в кабинет к пяти утра, как делал ежедневно, и вот на тебе здравствуйте — рано утром его разбудили истошные вопли из соседних покоев. Женушка Сисси изволила проснуться, встать на весы и обнаружить, что прибавила полкилограмма. Для нее, трясущейся над каждой унцией своего веса, над осиной талией, предметом гордости всех подданных Австро-Венгрии, случившаяся неприятность выглядела покушением на святая святых. Император имел неосторожность — честно назовем ее беспросветной глупостью — выразить недовольство таким способом побудки. В ответ на него обрушился град упреков, основной смысл которых сводился к сетованиям на продолжительность и многочисленность званых обедов и парадных банкетов, а если переводить на человеческий — ты, Франс, виноват в том, что посмел появиться на свет и отмечать такую нелепость, как день рождения.
Спорить, указывать на отсутствие логики? Боже сохрани! Он развернулся, подхватил руками волочащуюся по паркету ночную рубашку и отправился досыпать на свою узкую койку. С женой он постель давно не делил, ее грела, фигурально выражаясь, иная особа, молоденькая Анна Наговски. Конечно же, не в Шёнбрунне — император навещал свою протеже тайно, а с супругой его связывали исключительно дружеские отношения и… семейные скандалы, куда же деваться.
Снова заснуть так и не удалось — навалились мысли о грядущих бедах. В который раз император принялся ворочать в голове наиболее тревожные сведения, поступавшие из разных королевств, герцогств и маркграфств*. При всей ловкости Вены, столь удачно выпутавшейся из поражения от Пруссии с помощью Компромисса**, в империи было неспокойно — чехи бузили, требуя равных с немцами прав, хорваты на своем саборе замахнулись на передачу им Военной границы, Далмации и еще не захваченной Боснии, бывшие граничары-сербы вконец распоясались и, если верить докладам осведомительной службы, готовили чуть ли ни вооруженное восстание, как уже случилось в 1871 году. Даже венгры — венгры! — выражали недовольство, возмущались вторжением в Боснию, стонали из-за высоких потерь гонведа, ненужных, как они считали, военных расходов и вообще вели себя неприлично. И все поголовно вопили о потере Далмации. Империя неожиданно заскрипела и застонала, как плохо смазанная машина, и Франц-Иосиф не знал, где найти «масло», чтобы все механизмы заработали в прежнем режиме. Пока тянется столь неудачная оккупация, Империя будет испытывать предельные нагрузки, и кто знает, когда закончится терпение народа. Либерализм, на котором зиждилась государственная политика, имел явные изъяны — австрийский монарх подчас завидовал царю, в первую очередь его независимости от общественного мнения.