Николай Соболев – Белый генерал. Частная война (страница 35)

— Нужен лидер, вокруг которого сплотятся даже бывшие враги, и тогда все срастется. Кроме тебя некому. Только китель белый в Мостаре оставь, у нас теперь иная война пойдет, без фасонства перед строем, — не слишком любезно сообщил мне тот, кто титуловал себя генералом армии.

Наш небольшой конный отряд — четники Ковачевича, пара эскадронов из герцеговинских полков, десяток отъявленных сорвиголов из русских офицеров, моя уже устоявшаяся свита и приличный вьючный обоз, тащивший два Гатлинга, боеприпасы и динамит, — спустился с хребта, разделяющего Герцеговину и Боснию, и направился в сторону Фочи. Когда-то давно дорога была проложена копытами лошадей и колесами возов, упиралась она в Дрину, и для удобства торговцев перекинули через нее мост на камне. Сколько он простоял, то неведомо, но арка разрушилась, и ее восстановили деревом. Никому не пришло в голову вернуть все, как было, и пролет в верхней точке моста уже которое десятилетие стлали дубовыми бревнами. Эти черные, грубо отесанные брусья, огню не поддавались. А держащие их каменные фермы сложили на века. Мудиры — и константинопольские засланцы, не знающие ни слова по-боснийски, и туземные беки — считали своим долгом следить за мостом и заставляли райю* тут же менять ненадежный подгнивший фрагмент пролета. И тут пришел я и все разрушил. Можно сказать до основания. Ломать — не строить, динамитные патроны отлично справлялись и с камнем, и с дубом. «Рвем мосты», — сказал мистер Икс. Словосочетание мне понравилось, как и моим спутникам. «Рванули» с энтузиазмом. Щепки и щебенка полетели в стороны — любо-дорого смотреть.

Райя — податное сословие в Османской империи.

Мосты приобретали особое значение: мелкие почти круглый год речушки сейчас, весной, превращались в ревущие потоки, под которыми скрылись все броды. Проселки в долинах и ущельях, как правило, прокладывались вдоль этих петляющих речек, причем то и дело их пересекали и оттого временно стали непроездными. Оставались большие дороги. Убери на них десяток мостов, и до середины лета все армейские перевозки с севера на юг будут полностью парализованы.

Но черед таких мостов придет чуть позже, когда мы под дуге обогнем Сараево и выйдем на коммуникации австрийцев. Взорванный мост через Дрину отсекал дорогу на Мостар, на его восстановление потребуется время, а время в нашем случае решало все.

В Фоче нас принял местный богатей, Дервиш-бег — худощавый молодой человек в расшитом золотом архалуке, весь красный от чалмы до туфель. Несмотря на трагические обстоятельства этой встречи, нависшую угрозу появления оккупантов, мы оказались в роли заезжих знаменитостей — каждый бек или ага посчитал своим долгом нас поприветствовать. Они шли потоком через выделенную мне комнату, входили, устраивались на низком диванчике, молча слушали мои призывы к вооруженному отпору австрийцам, выкуривали трубку и удалялись, освобождая место следующему гостю. Так продолжалось несколько часов. Потом был обед — точнее сказать, пьянка. Многих почтенных эфенди, местных помещиков, утащили слуги, настолько эти боснийские Ноздревы заложили за воротник. Я вынес из этого пиршества без столовых приборов, но с морем ракии лишь одно суждение — не бойцы. Как их пращуры в стародавние времена переметнулись к османам, так и сейчас их неразумные потомки были готовы принять ту власть, которая обеспечит их привилегии.

Беки и аги, полудикие турчаки, как обзывали христиане муслимов, не знали турецкого языка, пили мастику, время года считали по православным праздникам, но себя называли османли, важными господами, хозяевами жизни. Не все, конечно, в Боснии хватало и кметов, поклоняющихся Аллаху. Эти, как правило, с православными и латинами* жили дружно, хотя из их среды нередко выходили отъявленные злодеи, мечтающие поправить свои дела грабежом. К таким башибузукам принадлежал Хаджи Лойа, сумевший завоевать популярность как лидер антиавстрийского сопротивления. Начинал он свою карьеру как странствующий дервиш, потом прославился тем, что не позволил построить православный храм и разоружал сербов. В дальнейшем скатился к откровенному насилию, сколотил банду, был объявлен османскими властями вне закона, скрывался. Его время пришло, когда поползли слухи о том, что султан готов отдать Вене Боснию и Герцеговину. Он бурно агитировал в Сараево, но сбежал из города, когда начался его штурм. Скрывался где-то в районе Рогатицы, к востоку от столицы и в дне конного пути от Фочи. Вот к такому человеку я и собрался наведаться в гости, причем практически в одиночку. Этих фанатиков можно и нужно поражать бесстрашием, только такое они оценят.

Латины — в описываемое время термин «хорват» в Боснии не использовался, только католик или латин.

Через Дервиш-бега удалось договориться о встрече. Меня взялись проводить. Я с небольшим эскортом выехал на рассвете, приказав основному отряду догонять. Достигли подъема на горную плоскость, места, где в небольшом поселении у большой дороги скрывался Хаджи Лойа со своими людьми, ближе к ночи.

— Тамо, — указал в темноту наш провожатый.

Я и сам догадался, что лагерь рядом. В Хадже Лойе сочеталась турецкая беспечность с самонадеянностью горца-бошняка, привыкшего жить с ножа. Мы издали услышали грохот барабанов и завывание зурны — назвать это музыкой язык не поворачивался. Потом нам открылся отблеск множества горящих факелов — приблизившись, мы увидели разношерстную толпу вооруженных людей в красочных, но не первой свежести восточных костюмах. Ни о каком боевом охранении, разумеется, никто не позаботился. Приходи и бери их врасплох! Отчего австрийцы до сих пор с ними не разделались?

Меня подвели к человеку, заподозрить в котором одного из главных организаторов обороны Сараево было невероятно трудно. Он выглядел как нищий, как калика перехожий — драные штаны, из которых торчали босые тощие ноги, на плечах дырявая хламида, волосы спутаны, нечесаная борода напоминала клок сена, в глазах плескалось безумие, в руках длинный посох. Как такая личность, прославившаяся грабежами и насилием, могла сплотить вокруг себя не только мусульман, но и евреев с католиками?

Он долго разглядывал меня, не спеша вступить в беседу. Наконец, разомкнул уста и всего лишь сообщил, что поговорит со мной утром.

Утром так утром, отдохнуть с дороги не помешает, дорога нам выпала изматывающей — то верхом в гору, по камням, по корням деревьев, по вымоинам сухих ручьев, то пешком вниз, держа коня в поводу, спотыкаясь все о те же камни и корни, продираясь сквозь колючий кустарник.

Меня проводили к местной гостинице-хану, своим видом весьма подходящей Хадже Лойе. Большой параллелограмм на грубо отесаных бревнах, с высоченной островерхой крышей, крытой еловой корой, длинной стороной обращенный на улицу, без окон, с единственной большой дверью посередине фасада. Казалось, это хлипкое сооружение, похожее на большой шалаш, мог сдуть порыв ветра. Моих спутников разместили в окружающих хан яслях, но о моих удобствах побеспокоились заранее. В хане отмыли балкон — странный выступ из основного здания — и навалили свежего сена. О ночевке внутри этой грязнейшей гостиницы с единственным общим помещением и черным дымоходом, не могло быть и речи, меня бы попросту загрызли блохи. Ханджи, держатель хана, подал и еду: несколько перемен приготовленной разными способами мелкорубленной баранины и простокваши. Наскоро перекусив, я растянулся на сене и заснул.

Выспался замечательно — бока не отлежал, от укусов не чесался, настроение бодрое. Дело за малым — уговорить Хаджи Лойу действовать в соответствии с моим планом, а не как Аллах на душу положит.

В жизни не встречал большего спорщика! Этот безграмотный дервиш, вообразивший себя великим военачальником, буквально нарывался, чтобы ему и его людям всыпали по первое число. Он грезил о нападениях на австрийский лагерь около Сараево и ни о чем другом не желал слушать.

— Да ты пойми, уважаемый, нет смысла рисковать прямой атакой. Ландверу нужно что-то есть, лошадям требуется ежедневный фураж. Лишите их поставок с севера, и они или уберутся отсюда, или с голоду передохнут, как только вычерпают до дна провиантские магазины. Сожгите все сено в окрестностях Сараево. Убедите селян спрятать подальше запасы зерна. Отгоните стада на пастбища так далеко, где орлы летают. И увидишь, месяца не пройдет, и Филиппович начнет дергаться.

Хаджи Лойа в такой войне не видел чести. Правда, быстро выяснилось, что и нападать на австрияков он не спешил, ссылался на то, что люди не готовы, что нужно подобрать момент — одним словом, складывалось ощущение, что бывший башибузук получал несравненное удовольствие от своего нынешнего положения и рисковать им не хотел. Или попросту представлял собой тип неисправимого болтуна, который всем дает советы и лишь путается под ногами. Он и меня пытался учить.

— Пустышку тянем, — раздраженно буркнул мистер Икс. — Нужно валить отсюда. И провести громкую акцию, чтобы вся Босния узнала.

Вы же сами предлагали не лезть на рожон?

— Понимаешь, Михаил, партизанское дело, оно такое — все время нужен успех. Один, другой, третий… Тогда люди к тебе потянутся, и в других местах запылает, чтобы повторить твой подвиг. Как-то так.