Николай Соболев – Белый генерал. Частная война (страница 22)
— Как все прошло, генерал? — проскрежетал Лонгварт, его подагрические пальцы вцепились в отчет Кундухова с такой силой, будто он хотел его разорвать. — Расскажите о ваших впечатлениях, о том, что не доверили бумаге. Что вы думаете о Скобелеве?
Муса внутренне скривился. Его выбешивала зависимость от англичан, от их подачек, от их ушей, торчащих за каждым кустом — особенно, в турецкой армии, — и, сверх того, он собирался сказать то, что Лонгварт, несмотря на проведенные на Кавказе годы, вряд ли поймет.
— Ак-паша — человек чести!
Как он и подозревал, Джемс Александр несогласно закачал головой с аккуратными седыми бачками:
— Скобелев психически нездоров. Наши люди под видом корреспондентов не один раз общались с ним и вынесли именно такое впечатление. Он не просто постоянно бравирует смелостью, но и крайне суеверен, а в частных беседах начинает нести полную околесицу — о переселении душ, о расположении звезд, о пророчествах какого-то шамана, заверившего его в важности белого цвета. С тех пор, говорят, он не расстается с белым мундиром и белым конем. Я говорю это вам для того, чтобы вы поняли, с кем предстоит иметь дело.
Кундухов, неплохо знавший русскую историю, мог бы напомнить английскому шпиону, что генералиссимус Суворов поражал окружающих куда большими чудачествами, но при этом оставался непревзойденным полководцем. Но спорить с Лонгвортом — все равно что, как говорят русские, метать бисер перед свиньями. А дома — там, где он вырос и куда нет возврата — про таких шутили: «Голову осла на стол несли, а она к обрыву катилась».
— Следует ли мне, сэр, понимать ваши слова как одобрение Форин-офисом черкесской экспедиции в Боснию и участие в ней сил, которые соберет Ак-паша? Флот в Проливах и Эгейском море не станет чинить препятствий?
Лонгворт уставился на генерала так, будто хотел просверлить в нем дырку. После долгой паузы он сказал:
— Да, мы решили, что австрийцы не заслуживают легкой прогулки на Балканах. Дай им волю, они до Солоник доберутся. А это уже наша зона интересов. Так что небольшая встряска им не помешает. Чем больше времени, расходов и людских ресурсов они потратят на западные провинции Османской империи, тем лучше. Кроме того, ваши люди усилят мусульманский элемент в Боснии и Герцеговине, особо пострадавший за последние годы. Цените мою откровенность, генерал. Я склонен считать, что успеха вы не добьетесь. Но заработаете нашу признательность.
Глаза Кундухова полыхнули огнем. Он был глубоко несчастен и в экспедиции в Боснию видел чуть ли не последний шанс для своего народа. В его голове странным образом уживались уважение к России и отрицание ее методов управлениях землями горцев, глубокое религиозное чувство и стремление к реформированию ислама. Все это вместе взятое однажды толкнуло его на бегство из России — в Турции он надеялся создать для осетин-мусульман новое сообщество, лишенное прежних архиаческих устоев. Не вышло. Турки вовсе не горели желанием давать черкесам вообще и осетинам, в частности, даже подобие автономии и видели в них лишь воинов на службе у султана. А в Болгарии — даже карателей, точно таких же, какими являлись урусы для горцев на Кавказе. Сам Кундухов неплохо устроился, ему достались и земли, и деньги, и звания, и ордена. Все не то! Его глодал стыд перед своими соотечественниками, перед другими горцами, переживших мухаджирство*.
Потом началась война Турции с Россией. Мелькнула и пропала надежда на возвращение домой на коне победителя. Что теперь ждало черкесов? Новое изгнание? Из Болгарии — точно, туда возврата нету. А Босния… Говорят, ее природа похожа на кавказскую. Высокие лесистые горы, тенистые ущелья, прозрачные быстрые реки… Босния — это мечта найти свою землю обетованную, а ему, почти обанкротившемуся вождю, стать Мусой, который вывел евреев из Египта. Лонгворт отнимал эту надежду, а Скобелев дарил. Какой парадоксальный выверт судьбы. Кисмет!
— На всякий случай, генерал… Я, конечно, в это не верю, но всякое может статься… Вы же понимаете: окончательного успеха Скобелева допустить нельзя ни при каких обстоятельствах! Нам только не хватало объединения Сербии, Черногории и Боснии с Герцеговиной. Новопазарский коридор должен остаться под властью любой нейтральной, неславянской силы. Идея Великой Сербии столь же чудовищно опасна, как и Великой Болгарии. Постоянное бурление — вот, что нам нужно на Балканах!
«Чтоб тебя плешивый ишак задрал, старая перечница!» — подумал в сердцах Кундухов, тут же решивший для себя стать надежной правой рукой Ак-паши.
Признаться, я ожидал услышать фамилию Петра. У Дукмасова, я знал, денежки в карманах водились, он в походе и в рейдах всегда придерживался донской заповеди «не зевай!» — не было случая, чтобы он не привел двух-трех коней, коих потом с выгодой продавал офицерам. Даже Немировичу-Данченко как-то умудрился всучить такого одра, что без слез не взглянешь. Однако ж сей Росинант был выдан за потомственного дончака — наш очеркист был страшно зол, когда открылась эта не самая смешная шутка. В общем, как и все «донилычи»*, Петя моралью в бою не терзался.
Но я не угадал.
— Узатис! — выдохнул Кошуба. — Сомнений нет, это он. Я нашел грека, которому Алексей предлагал купить бриллиант. Отвез его к Круковскому, показал испорченную шпагу. Грек подтвердил, что размер гнезда совпадает с камнем, который он видел. А потом я нашел господина Алексеева, и он мне о многом поведал.
Подпоручик кивнул военному топографу.
— Волонтер Прокопий Андроникович Алексеев, — представился молодой человек.
Старообрядец? Я сконцентрировался на волонтере, чтобы не выдать своих чувств, хотя сердце ходило ходуном. Узатис! Ну как же так-то?
— Вы случаем не из московских купцов Алексеевых? — спросил, уже не сомневаясь в своей отгадке.
Вольноопределяющийся был похож на молодого доцента, зачесывал русые кудри назад, и только сильные мясистые губы выдавали в нем купеческое происхождение, которое он тщательно скрывал, чтобы никто не подумал, взглянув на него, о сапогах бутылкой — об этой отличительной карточке московского купечества.
— Так точно, ваше превосходительство, — спокойно ответил мой гость.
— И служите нынче по ведомству генерала Артамонова?
— Служил, — уточнил Алексеев. — Уволился по собственному желанию. От экзамена на офицерский чин отказался.
Я понятливо улыбнулся. Военно-топографический отдел Полевого штаба генерала Артамонова помимо съемки местности — чаще всего впереди наступающей армии — занимался разведкой. Так что вполне возможно, что передо мной настоящий офицер, притворяющийся бывшим волонтером.
— Так что же Узатис?
Алексеев принялся рассказывать спокойным, привычным к докладу голосом:
— Мы были вместе в Боснии весь прошлый год. Я, как и господин Узатис, приехал туда добровольцем, только мне выпало примкнуть к сербам из Белграда, а он прибыл под Мостар с черногорцами. Он не был простым юнаком, сразу выдвинулся в командиры одной из чет. И занимался не самыми достойными делами.
— Он утверждал, что получил награду от черногорского князя.
— Получал, — кивнул Алексеев. — Князь Николай Негош любит, когда сабли тупятся о черепа бошняков. Отряд Узатиса отметился, нападая на мусульманские села, его чету интересовала исключительно добыча. Как вы понимаете, такая практика плохо работала на сплочение повстанцев.
Я почувствовал, как бритая голова покрылась каплями пота, но сдержался, чтобы не схватиться за платок. Интересно, Узатис действительно повесил грека-ренегата-башибузука на дороге под Чорлю или тот сумел откупиться золотом?
— Ваше превосходительство! Понимаю, что выступаю в роли черного вестника и могу вызвать у вас нехорошее чувство. Но войдите в мое положение. Подпоручик попросил рассказать вам об Узатисе, что я и сделал. Сам же желаю изо всех сил присоединиться к вашему походу. Теперь откажите?
Можно. Русские генштабисты нам точно не враги. Хотят приглядывать за боснийскими делами — ну и пусть, с нас не убудет.
— Награды имеются?
Алексеев замялся, взгляд его заметался, он осторожно кивнул.
Кошуба выступил вперед.
— Михаил Дмитриевич! С минуты на минуту явятся Узатис с Дукмасовым. Что будем делать?
Решение пришло мгновенно.
— Спускайся вниз и задержи Петра. Придумай что-нибудь. И Николеньку с собой забери.
Мальчик, проникшись серьезностью ситуации, беспрекословно последовал за подпоручиком. Я принялся расспрашивать Алексеева, и он мне много рассказал интересного про боснийские расклады. Несколько его историй подсказали, что трудностей нас ждет немало — от прихотей природы до застарелых конфликтов, уходящих корнями в глубь веков. Горцы, с ними всегда сложно.
Раздался стук.
Я вздрогнул. Алексеев немедленно сместился к двери так, чтобы вошедший в номер человек его сразу не увидел.
Зашел Узатис — со своей обычной легкой, чуть насмешливой улыбкой на красивом лице. Протянул мне руку. Я не пошевелился, лишь пристально смотрел ему в глаза. В них мелькнуло понимание, улыбка превратилась в наглую, или мне так показалось.