Николай Соболев – Белый генерал. Большой концерт (страница 23)
Ой-ой-ой, эка их занесло! «Чопорный Петербург» после таких высказываний не может не отреагировать. Меня срочно отзовут из Франции да еще заставят ехать в объезд Германии? И прощай встреча в Ницце с АМ?
Бежать! Скрыться в тени, пока наше посольство во Франции не прихватило меня за штаны! Это не отступление, это маневр!
Верещагин, вот кто мне поможет и укроет. Так и так хотел посетить его выставку в «артистическом кружке», а после отчего бы не погостить у старого друга в Мэзон-Лаффит?
— Бебе! Срочно собирай вещи! Отправляйся на вокзал Сен-Лазар и жди меня там.
Помещение под персональную выставку, которое нашел Верещагину Иван Сергеевич Тургенев, оказалось мало как для трехсот картин и этюдов, так и для такого наплыва публики — в залах не протолкнуться, я с трудом разыскал своего друга.
Василий Васильевич, мрачный и напряженный, яростно спорил с господином, одежда, манеры и постная физиономия которого выдавали в нем англичанина, а впалые щеки, выступающий подбородок, тщательно уложенные волосы с красивой проседью и надменный взгляд — островного аристократа. Он выслушивал монолог художника со слегка снисходительно-оскорбленным видом и, знай себе, повторял:
— Это невозможно… такое трудно себе представить… вы явно что-то напутали…
Я догадался, что речь шла о картинах из Индийского цикла, созданного во время предвоенной поездки Василия Васильевича по субконтиненту.
— Я напутал? Вы заграбастали целый мир и держите его в ужасающей нищете. И, называя себя цивилизованными господами, применяете такую возмутительную казнь, как «дьявольский ветер».
Оппонент в сердцах воскликнул:
— Такое случилось всего раз, когда подавляли восстание сипаев. Они заслужили суровое наказание своей бесчеловечностью! Не нужно раздувать из единственного инцидента целую теорию…
— Единственного⁈ А что скажите насчет казни сектантов-намдхари семь лет назад? О, все было организовано с английской приверженностью к аккуратности и порядку. Ровные ряды пушек, солдаты в белых шлемах и красных мундирах, залп холостыми, тело разрывается на части, оторванная голова взмывает по спирали…
Англичанин тяжело запыхтел:
— Клевета. Вас там не было… откуда вы можете знать подробности?
— Мне много об этом рассказывали в Индии. В голове уже сформировался замысел картины.
— Вы не посмеете!
Верещагин рассмеялся.
— Оглянитесь! Меня упрекают в излишнем реализме, сравнивая с Курбе. Вы не найдете в моих полотнах ни малейшей деланной правды — тем сильнее они действуют на зрителя.
— Невозможно, невозможно, — повторял взбешенный англичанин.
Он повернулся ко мне, по-видимому, не узнав, и с жаром воскликнул по-английски:
— Его нужно остановить! Во что бы то ни стало!
— Совершенно с вами согласен, — доброжелательно тряхнул я щекобардами. — Что предлагаете? Пулю, яд, удар из-за угла заточенным стилетом?
Ненавистник Верещагина опешил, но затем, не попрощавшись, резко развернулся и двинулся на выход, проталкиваясь сквозь толпу восторженных зрителей.
— Василий Васильевич! Да будет вам известно, — шепнул я, чтобы никто не услышал, — еще перед войной составил записку с обоснованием возможности и нужности Индийского похода. Отнять жемчужину британской короны — это дорогого стоит. А у вас здесь, смотрю, не только аншлаг, но и несомненный успех!
Художник радостно засмеялся. Первая выставка в Париже, и столько лестных отзывов — он был на седьмом небе.
Я коротко посвятил его в свои обстоятельства.
— Вы едете со мной в деревню, — решительно заявил мэтр, продолжая купаться в лучах славы.
Я отправился к балканским этюдам, Верещагин выставил 13 полотен, и мне было интересно взглянуть на его видение прошедшей войны. Оно было сходно с моим — ужасы недавних сражений задевали в моей душе тонкую струнку раскаяния. Долго стоял перед «Панихидой» и думал о том, как оправдаюсь перед Богом за тысячи русских смертей.
Не люблю войны… Я слишком много в ней участвовал. Никакая победа не вознаграждает за трату энергии, сил, богатств и за человеческие жертвы. Есть лишь одна война, которую считаю священной. Необходимо, чтобы пожиратели славян, были в свою очередь поглощены… Германия будет когда-нибудь съедена славянами.
Дядя Вася зрил в корень, с этим не поспоришь. Русский человек никогда не сдаться. Когда ему всё равно — умирать ли от голода или от руки неприятеля, то он захочет войны уже по одному тому, что умирать в бою по понятиям народа, несравненно почётнее. При этом будет ещё надежа остаться живым, победить!
Выставка завершилась, посетители потянулись на выход, оживленно переговариваясь в восторженных тонах. Мы со светящемся Верещагиным дождались, когда схлынет людской поток, и отправились к фиакру с открытым верхом, предусмотрительно заказанным моим другом, но по пути были перехвачены молодым человеком в мундире лейтенанта французской армии и с орденом Почетного легиона в петлице. Узнал его — это был Петр Карагеоргиевич, сербский принц в изгнании и неудачливый претендент на роль руководителя Боснийского восстания.
— Ваше превосходительство, уделите мне немного времени.
Я внутренне поморщился — вот уж чего желалось избежать, так это объяснений. Разговор, наверняка, пойдет о Боснии. Но что ж с ним поделать?
— Ваше сиятельство, мы спешим на вокзал.
— Я готов вас проводить.
— Прошу, — мне пришлось указать на экипаж.
Петр запрыгнул в фиакр, дождался, когда мы, еле-еле поместившись втроем, устроимся на мягких сидениях, и тут же приступил к объяснениям.
— Генерал, — бодро начал князь под стук подков по брусчатке, — мы с вами оба военные, я закончил Сен-Сир, воевал с пруссаками, турками, участвовал в восстании в Боснии под псевдонимом Петр Мрконич. Давайте говорите начистоту, без лишних экивоков. Почему объединенная скупщина предложила боснийский трон моему отцу, Александру?
— Хотите честного разговора, князь? Ну что ж, извольте. В 1875 году на ямницкой скупщине вожди восстания вам дали ясно понять: они не желали воевать под вашим флагом и попросили вас покинуть восставшие провинции.
— Но мой отец… Он стар, измучен преследованиями, тюремным заключением. В конце концов, он живет в Трансильвании и контролируется вашими врагами, венграми.
— Не думаю, что мадьяры враги Боснийского княжества.
Петр, сузив блестящие глаза, схватился за ус и закрутил его между пальцев. Жизнь принца, конечно, потрепала, романтизм молодости заметно поувял, но он был все также красив и строен, амбициозен, смел и…, хотя в Сербии был заочно приговорён к смертной казни, мечтал о ее престоле, что автоматически исключало его из списка претендентов на роль лидера боснийцев и герцеговинцев. Не война им требовалось с Обреновичами, врагами рода Карагеоргиевичей, а мирные годы восстановления страны, и пауза в военных действиях, чтобы создать нормальную армию. Именно этим сейчас занимался Куропаткин, военный министр княжества и правая рука диктатора Кундухова.
— Ваш отец станет номинальным монархом, в его присутствии на территории княжества нет нужды, — я счел нужным расставить точки над «i». — Он всего лишь ширма, дань уважения монархическим принципам, столь любезным сердцу европейских императоров. У княжества нет денег обеспечить князю сносное существование. И нет никакого желания воевать с Сербией. Наберитесь терпения. Так или иначе, корона когда-нибудь вас дождется.
Карагеоргиевич опустил глаза и тяжело вздохнул:
— Я бы мог помочь… Мои французские связи…
— Ну так помогайте, кто вам мешает? — незлобливо, но с подковыркой ответил я. — Работайте на свой авторитет, а не напоминайте постоянно о своих правах.
За разговором мы не заметили, как наш неторопливый фиакр свернул с широких улиц в узкую щель, зажатую доходными домами. Вряд ли тут могут разъехаться две повозки, а густой запах сточных вод недвусмысленно иллюстрировал изнанку парижской жизни. Консьержи разглядывали нас сквозь закопченые стекла привратницких, сидя за крепко запертыми дверями. Зеленщик у входа в крошечную лавку беззвучно хлопал ртом над разложенными корзинами с овощами и фруктами. В подворотне торговка мылом и губками сворачивала свой магазинчик — двухколесную тележку, хватаясь то за ящики, то за черную доску с меловыми записями цен на разные товары. Уличный продавец липучек-мухоловок, развешанных на длинной палке, шустро шагал в сторону перекрестка, почему-то поминутно оглядываясь. Проезд стремительно пустел, и лишь тогда я понял причину: у одного из обшарпанных подъездов клубилась толпа «краснокожих», как в Париже прозвали местное отребье. Шайки анархического и уголовного толка промышляли на улицах французской столицы, жили разбоем и не чурались поножовщины, с наступлением темноты грабили богатые дома, несмотря на все усилия полиции.
Еще не наступили сумерки, подобная публика в такое время предпочитала коротать время в дешевых гингеттах предместий, наливаясь водкой. Наряженные кто во что горазд — в грязные синие блузы, суконные куртки, в колпаки и косынки, наподобие пиратских, — с большими раскладными ножами и дубинками в руках, даже странно, что они вылезли из своих нор, не боясь сыскных агентов.
Фиакр замер — ему наперерез неожиданно вышел и схватил лошадей под уздцы лохматый тип, похожий на итальянца.