Николай Соболев – Батько. Гуляй-Поле (страница 2)

Сидевшие вокруг тихо переговаривались и неотрывно смотрели на только-только поджившие запястья, и дружно крякнули, когда он замахнул лафитничек холодной водки и хрустко закусил огурчиком.

Доджавшись, когда гость доест, хозяин крикнул в коридор:

— Шипуна тащи!

На стол водрузили самовар и связку баранок, супницу убрали, на ее место поставили такую же щербатую сахарницу с колотым рафинадом и щипцами.

— Ну, рассказывай, мил человек, за что чалился.

— Так говорил уже, двух стражников убил и чиновника военной управы, — как бы извиняясь, улыбнулся гость.

— А за что? Скок лепил?

— Нет, по приговору, за притеснения.

— Против власти, значит, шел?

— Всякая власть есть насилие над людьми.

— А как же без нее? — криво усмехнулся хозяин.

— Настанет время, когда не будет никакой власти. Человек создан жить в царстве свободы и справедливости, где власть не надобна вообще.

— Складно баешь, — усомнился хозяин, но тут же рыкнул в коридор, чтобы заткнуть некстати взвизгнувшую там гармошку.

— Я как считал, что государство, как форма организации общества и как форма власти над этим обществом, должно отмереть, так и считаю. Все мое сидение в тюрьме только укрепило и развило это убеждение, за которые я был схвачен властями и замурован на всю жизнь.

Гость обвел взглядом комнату — за тесно сгрудившимися в густом табачном дыму еле угадывались комод, железная кровать и буфет со стеклянными дверцами. Потемневшие от времени обои и закопченный потолок — обстановка небогатая, но все искупали глаза и жадное внимание слушавших.

Он говорил еще долго — о борьбе с государством, о долгих восьми годах в Бутырке, о болезни, о замечательных людях, которых он встретил в камере, о книгах, об устройстве будущей жизни, о братстве всех людей, отвечал на искренние или каверзные вопросы, но силы понемногу оставляли его.

Сильно закашлявшись и покраснев от этого, он устало посмотрел на широкоплечего:

— Извиняйте, осоловел, давно так не ел.

— Ложись-ка спать, мил человек, утро вечера мудренее. А вы пошли работать, слам искать, нечего тут рассиживаться.

Укрывшись пальтишком, гость сквозь слипающиеся веки последний раз оглядел комнату и провалился в сон до самого утра.

Стоило ему подняться, как хозяин, снова сидевший за столом, сгреб в мешочек разложенные перед ним монеты и бумажные деньги.

— Ну что, мил человек, куда дальше? У нас остаться не хочешь?

— Нет, мне к товарищам надо, в Лефортово.

— Кореша дело святое, — одобрительно повел широкими плечами хозяин, — в своем хороводе всегда легче. Да ты не торопись, поешь на дорогу.

Когда гость закончил пить чай с ситным, хозяин проводил его до выхода:

— Если что, приходи, поможем.

— Да я же не найду.

— У деловых спроси Розгу, его знают, а уж он ко мне приведет.

Подбежавший на взмах руки мальчишка вывел гостя на Каланчевку.

На больших улицах и площадях царил красный цвет. У кого в петлице, у кого на левой стороне груди, у кого на плече вились красные ленточки. Барышни щеголяли большими шелковыми бантами, кавалеры — красными галстуками. Некоторые дамы обтягивали красной материей пуговицы, а чиновники и военные — кокарды на форменных фуражках. Казалось, во всем городе только он один не нацепил на себя красный бант.

У пропахших хлоркой Трех вокзалов шумело людское сборище. Призывы и обличения сменяли клятвы и лозунги, ораторский пыл внезапно заглушали оголтелые вопли «Долой!» или хриплое «Ы-ррр-а-а-а-а!» Рокочущим грохотом, как колеса по булыжнику, перекатывались крики по всей площади.

Общее ликование захватывало, хотелось распахнуть пальто и бежать навстречу ветру, орать от радости — царь отрекся, темницы рухнули! Он шел и глупо улыбался, пробиваясь сквозь толпу на пустых рельсах — трамвайщики на радостях забыли прекратить забастовку.

Примерно через час блуждания по переулкам он добрался до берега Яузы, в угловом доме по Ладожской улице поднялся на третий этаж и постучал в обитую клеенкой дверь.

— Что вам, товарищ? — недружелюбно спросил в щелку высокий патлатый парень в потертом мундире зеленого сукна.

— Мне товарища Авдея.

— А вы кто? — тряхнул черными лохмами волосан, обсыпав плечи перхотью.

— Нестор Махно, третьего дня освободили.

Патлатый сбросил цепочку, распахнул створку и посторонился. Товарищ Авдей оказался ему полной противоположностью — полноватый невысокий живчик с прилизанным в ниточку пробором.

— Вас кто направил?

— Товарищ Аршинов.

— Вы из Бутырки? — догадался Авдей. — А что же сразу не пришли?

— Так нас сперва в Народный университет определили, а потом, когда я к вам пошел, к уголовным попал.

— Не ограбили? — деловито спросил Авдей, пригладив и без того гладкие волосы.

— Наоборот, — перекосился в ухмылке гость, — как узнали, что кандальный из бессрочных, напоили, накормили да спать уложили

— Прямо сказка! — хохотнул Авдей. — Ну что же, готовы включится в работу? Нам как раз люди нужны, сможете рассказать об ужасах каторжной тюрьмы?

Нестор одновременно кивнул и пожал плечами, что было сочтено за согласие, и его тут же втянула трехдневная круговерть.

Забежали в Высшее техническое училище, на днях переставшее быть Императорским (в честь чего студенты посрывали с формы погончики с вензелями, но оставили петлицы с молотками), прихватили там несколько человек и свернутый лозунг. Оттуда всех понесло в центр города, к памятникам Скобелеву и Пушкину.

— Там главные митинги, — объяснил товарищ Авдей.

— Еще на Таганке, — добавил лохматый, оказавшийся бывшим студентом, но так и щеголявшим в зеленой фуражке с околышем из синего бархата.

— Брось, Степан, там языком треплют да чушь всякую несут, — отмел предложение Авдей, — у них то все новые министры выкресты, то монахи в моченых яблоках империалы прячут. Нет, серьезный разговор только у Скобелева.

Туда они добрались под снежной крупой неожиданно ударившей метели, но она не остановила разгул народной свободы: у памятника качали одного оратора, с пьедестала стаскивали второго, а он не давался и цеплялся изо всех сил за изваяние солдата и его винтовку. Авдею тут же принялись трясти руки, а лохматый уже с кем-то лобызался.

Сбоку посылал проклятия неназываемым губителям русской свободы профессорского вида интеллигент, его подхватили и триумфально понесли на руках, не обращая внимания на упавшую шляпу и судорожные попытки поймать скачущее на шнурке пенсне…

Нестора оставили в сторонке, рядом хмуро переговаривались два прилично одетых господина:

— Слишком уж много «товарищей» шляется по улицам, всюду на первое место лезут какие-то хайлы,

— Боже, что они несут! Что они несут!

— Прямо по Мережковскому: «Но дурак никогда и нигде не умрет, бессмертна лишь глупость людская».

Пока Нестор соображал, что предпринять, обратно протолкался Авдей:

— Сейчас эсдек договорит, потом ты.

— Что я? — оторопел Нестор.

— Говорить будешь, что…

— Я не умею, — отодвинулся он.

— Научишься! Ты, главное, правду говори, как в тюрьме было.

Эсдек закончил яростную речь, ему воодушевленно хлопали, стук загрубевших ладоней напоминал удары града по мостовой.

— Товарищи! — заорал, едва взобравшись на ступеньки памятника и вклинившись в паузу, Авдей, — наш товарищ только что вышел из каторжного отделения Бутырки! Слово ему!

Крепкие руки подсадили Нестора повыше и он, неожиданно для себя самого, начал: