Николай Соболев – Батько. Гуляй-Поле (страница 18)

— Что поделать, товарищ Нестор, революция требует суровых решений.

Страшное дело идеалисты. Если жизнь не желает укладываться в их надуманные схемы — тем хуже для жизни. Натурально, «Фабрика складных кроватей имени товарища Прокруста». Вот какого хрена из вполне приличной экономической теории Маркса, которая работает аж в XXI веке (с изменениями и дополнениями, разумеется), потребовалось делать такую жесткую идеологию? Там ведь в «Манифесте», если вчитаться — страх и ужас.

А ведь Сергеев впечатления фанатика не производит — глаза умные, слюной не брызжет, но ведь пойдет «за партией». Однако капля и камень точит, и я продолжил свои инвективы:

— Скажи ты мне, суровый революционный товарищ, какая трудовому крестьянству разница, кто его давит? Что под буржуями и помещиками хреново, что под пролетариями, а?

Артем предпочел промолчать, тем более мы уже добрались до Гуляй-Поля, и принялся разглядывать дома, сараи и мелькавшие между ними огороды в глубине кварталов. А еще через пару минут водитель лихо затормозил на углу Великой и Пологской:

— Приехали, товарищ Махно!

Едва выбравшись из авто, мы обернулись на хлопок тяжелой двери: из гимназии, прижимая к груди стопку книг, вышел долговязый поп. Настоятель Крестовоздвиженской церкви сделал было шаг в нашу сторону, но увидел Артема и меня, нахмурился и заспешил от автомобиля, взбивая подолом рясы пыль.

— Это что, — махнул ему вслед рукой Сергеев, — закон божий преподает?

— Есть такое дело.

— А куда же смотрит революционный Совет? — съехидничал гость.

— У нас, товарищ Артем, свобода. Хотят люди в церковь ходить — хай их ходят. А если запрещать да закрывать, наплодим обиженных и просто врагов. Лучше так, понемногу, не запретами, а новой жизнью.

— Занятия для всех?

— Не, только для желающих.

— И много таких?

— Пятая часть от всех учащихся. Да и тех по большей части батьки с матерями заставляют.

— Добренький ты, товарищ Махно.

— Я не добренький, я энергоэкономный.

Бывший студент Императорского Высшего технического училища аж вытаращился — ну никак он не ожидал таких слов от человека, не закончившего даже школу.

— Это где ты таких слов набрался?

— Тюрьма и каторга, каторга и тюрьма. Чтобы не сойти с ума, нужно занятие, вот я и грыз науки.

Так-то да — в тюрьмах-то и библиотеки имелись, и образованные товарищи лекции читали, и самообразованием многие занимались. За девять лет не только гимназический курс одолеть можно, но даже университетский, многие после отсидки вполне приличный уровень имели, хоть и без дипломов.

— Что, и английский там выучил? — прищурился Артем.

— Right there indeed.

Но эту сказочку хорошо втюхивать тем, кто меня не знает, а вот приедет Петя Аршинов, с которым вместе сидели, что я ему отвечу? Припал к неизвестному источнику по пути из Москвы в Гуляй-Поле? Не смешно…

— Возвращаясь к нашим баранам, так скажу: нехрен самим себе создавать препятствия, чтобы потом их героически преодолевать. Если честный трудяга хочет в церкви молиться и попам за требы платить, хай его, мне это не мешает. А запретить — зря людей злобить.

Мы добрели до Совета, где оторвавшаяся от «ундервуда» Татьяна доложила, что Савва уехал в Пологи, товарищ Крат в пулеметной команде, а Лютый в школе актива.

Пока мы носились по уезду и разговаривали, чувство голода молчало, но стоило добраться до дому, как наши животы синхронно заурчали. Я полез в стол, где всегда хранил горбушку, но вскочила Татьяна:

— Ой, хлопцы вам поесть оставили!

Она вытащила из Саввиного закутка и водрузила на стол укутанный в тряпки чугунок.

Большая часть делегатов Совета и членов группы анархо-коммунистов ели по домам, но некоторые, вроде меня, Крата или Лютого, из-за постоянных разъездов не всегда могли себе такое позволить. Да и остальные тоже тратили много времени — Гуляй-Поле раскинулось вдоль Гайчура на добрых три версты, дойти до дому и обратно нужен час, а попутная телега или повозка не всегда появляется в нужное время. Лютый даже шутковал, что надо ездить на автомобиле — не только быстро, но и показывать, кто тут главный. Пришлось слегка дать по шее за неподобающие идеи, и найти по соседству с Советом жинку, чтобы готовила на всех. Уж чего-чего, еда у нас не пропадет — это Таня ела как птичка, а хлопцы наворачивали так, что за ушами трещало. Удивительно даже, что сумели не сожрать все до донышка.

В чугунке нам оставили борща — еще теплого, на свиной грудинке, такой густоты, что в него можно поставить ложку и она не упадет.

На столе появились две тарелки, маленький кувшинчик со сметаной и четверть краюхи ржаного хлеба. Еду мы поглотили с такой скоростью, что я не успел толком оценить вкус настоявшегося борща или пожалеть об отсутствии пампушек с чесноком.

Вытерев корочкой тарелку досуха, я привалился спиной к стене и вздохнул. Насытившийся Сергеев, тем не менее, решил продолжить нашу дискуссию:

— Ну ладно, попов разрешаешь. А что насчет самостийников, тоже разрешишь?

После еды хотелось распустить ремень и вздремнуть, но коли уж начал, так надо доводить дело до конца:

— А вот тут не путай, тут другой поворот!

— Ну-ка, ну-ка…

— Если бы они сидели в «Просвитах» и тому подобном — так на здоровье. Но ведь они не удержатся, полезут свои порядки устанавливать, и без драки не обойдется.

— А почему с ними драка, а с попами нет? — Сергеев устроился поудобнее.

— Может, и с попами придется. Это как народ решит, но кто-то их любит, кто-то нет, а в целом ровно.

— Погоди, погоди, Нестор, а если народ пойдет за самостийниками?

— Ну, значит мы плохо агитировали и плохо работали. Но ты же сам видел настроения и слышал, что дедок сказал, «черт батька знает, откуда они взялись на наши головы, не надо нам таких».

Еще час мы лениво спорили о национальном вопросе, причем Артем опирался на ленинские статьи. А я жалел, что у меня нет под рукой полного собрания сочинений, чтобы ткнуть товарища Сергеева в резкую перемену позиции Ленина, странным образом совпавшую с переездом в Австро-Венгрию. Раньше-то он за федерацию топил, а тут вдруг начал про создание отдельных от России национальных государств. Ох, неспроста это, неспроста.

Понятное дело, что в условиях революционного хаоса возможности удержать всех вместе не случилось, но зачем же процессу распада потакать? Причем ведь большевики все равно в итоге забрали Украину, но для умиротворения самостийников пришлось начать «украинизацию», которая большинству в хрен не вперлась.

За окном совсем стемнело, и только тут я заметил, что все это время Татьяна сидела тихой мышкой и слушала наши дебаты, глядя на меня восторженными глазами влюбленной в профессора студентки.

— Танечка, а вы что же так поздно?

— Ой, так товарища Сергеева устроить надо!

— Не надо, я тут прекрасно переночую! — отказался Артем, указывая на топчанчик, на котором любил сидеть Сидор.

— Точно? Наши могут и ночью нагрянуть, разбудят.

— Не впервой, идите.

— Ну, тогда мы по домам. Таня, давайте-ка я вас провожу!

Оставив Артема укладываться, я взял ее под ручку, и мы побрели по улочкам под светом звезд. И с каждым шагом Татьяна все сильней прижималась ко мне, а я, старый пень в молодом теле, млел от этого и не знал о чем говорить.

Но жила она недалеко, молчание долго не продлилось. Я довел ее до половинки хаты, в которой она жила вместе с Кузьменко, выпростал руку и уже открыл рот для прощания, как Татьяна выпалила:

— А хотите, я вас чаем напою?

— А как же Агафья, мы не помешаем?

— Нет ее, — пискнула испугавшаяся своей храбрости Татьяна, — в Александров уехала.

Чаем, значит. В годы моей молодости приглашали винду переустанавливать — знаем мы эти фокусы, но к чему кобениться, если я сам этого хочу?

— А напоите.

Мы даже не стали зажигать керосиновую лампу, а принялись раздевать друг друга, едва зашли в хату, задевая за стулья и скамейки, раскидывая пальто, френч, блузку и прочие тряпки по сторонам.

Роскошная по нынешним временам железная кровать взвизгнула пружинами, когда мы в обнимку почти упали на нее, а потом заскрипела часто и ритмично, под аккомпанемент криков и вздохов.

Наконец, Таня засопела, закинув ногу мне на живот, обняла и приткнулась теплой и мягкой грудью к боку. Я перебирал ее волосы и пропустил момент, когда она заснула.

А я чувствовал помеху, словно вокруг летал комарик и своим зудением мешал заснуть мне. И с каждой секундой эта помеха становилась все назойливей, стараясь полностью завладеть моим сознанием. Перед глазами поплыли картинки ФЦМН, меня словно звали бросить Гуляй-Поле и вернуться.

Наверное, доктора и академики выдернули бы меня обратно в XXI век, но я уткнулся носом в русые пряди. Слишком реальный, слишком близкий запах чистых женских волос перебил тянущую меня обратно помеху. И одновременно я понял, что это точно не иллюзия, все по настоящему — и эта девочка, доверчиво спящая на моем плече, и Гуляй-Поле, и революция, и друзья. Но также что это последний шанс уйти в прежнюю жизнь и надо выбирать либо-либо.

И я выбрал.

Здесь я молод и здоров, я многое могу поправить, а что насчет смерти — так помирать в обоих случаях, только там развалиной, а здесь героем!