Николай Соболев – Батько. Гуляй-Поле (страница 11)
— Do you speak English? — вырвалось у меня помимо воли.
— Sure I do, — только и выговорил ошарашенный Сергеев.
— Значит, вы и есть тот самый «товарищ Артем», — я еще раз встряхнул его руку, — очень рад, вы-то мне и нужны!
Мы долго присматривались друг к другу, искали общих знакомых среди участников прошлой революции и сидевших с Махно в Бутырке, радовались, когда находили таких, но понемногу прощупывание закончилось, и мы перешли к серьезным разговорам.
Поначалу — о том, что сделано и что делается, а затем и о высоких материях. О марксизме, о грядущей пролетарской революции, о революции мировой… Так-то Сергеев человек вполне образованный, даже студентом был в Императорском высшем техническом училище, а в эмиграции слушал курс Русской высшей школы общественных наук, но я имел сто с лишним лет форы. И даже не понимание, а знание, куда зарулит Россию та или иная идея.
Вот и долбил его, убеждая, что мировой революции нам не видать — слишком разные страны в мире, и если рвется слабое звено цепи, то не факт, что порвутся другие. Что все рассуждения и выводы Маркса сделаны на материале Англии и Германии, то есть стран промышленных. Россия же — страна крестьянская, в ней настоящего пролетариата (не считая полукрестьян и поденщиков) миллион-два от силы на сто шестьдесят миллионов населения. И «революционный авангард» тысяч в пятьдесят.
Сидор давно прикорнул в уголке, а мы все говорили.
— Ну так что ты предлагаешь, Нестор?
— Политика суть искусство возможного. Да, революцию сделать получится. А что дальше? Внедрить марксовы идеи на совершенно чуждой для них почве? Это убьет страну, вместо диктатуры пролетариата придется строить ее декорацию, а вы сами переродитесь в правящий бюрократический класс, а уж дальше, как учит диалектика, бытие определит сознание.
— Интересные у тебя взгляды для анархиста, — заметил Сергеев под храп Лютого.
— Нахватался разного, пока сидел в Бутырке.
— Ну предположим, а что ты предлагаешь?
Ну я и выдал ту самую «Донецко-Криворожскую республику», только назвал ее «Приазовской Народной».
— Смотри сам: шахты Донбасса и руда Кривого Рога, промышленность Харькова и Луганска — это хорошо, но это только две опоры, плюс рабочим и шахтерам жрать требуется. А вот если в эту конструкцию добавить хлебные районы Таврической и Екатеринославской губерний, выйдет весьма устойчивое образование. Но только если крестьяне поддержат.
— Ты что, за самостийность?
— Ни в коем случае! Как раз такая республика всем самостийникам дорогу и перекроет!
Проговорили мы до самого утра, как я потом осознал, давил на сталинское построение социализма в одной стране и нечто похожее на «народную демократию». Эдакий крестьянский рай. Уж не знаю, насколько я был убедителен, но Сергеев обещал приехать к нам, посмотреть на деяния Крестьянского союза.
Растолкал Лютого, и пошли мы искать кооператоров, но стоило нам отойти от здания бывшей Городской думы, где ныне разместился Совет, как прямо на Николаевской улице нос к носу столкнулись с Петром Шаровским — тем самым агентом, который предал и продал нашу группу десять лет назад.
Итак, она звалась Татьяной
Он побледнел, а потом подскочил ко мне, протягивая руку:
— Нестор! Живой! Здравствуй!
Во мне поднялась такая волна ненависти, что потемнело в глазах. Может, лишь поэтому я удержался и не вцепился ему в горло. А вот Сидор тут же схватил Шаровского за ворот и прижал к стене.
Рука моя шарила в кармане, и я понял, что если не совладаю с собой, то выхвачу револьвер и застрелю предателя прямо тут, среди гуляющей публики. Шаровский совсем спал с лица и затрясся крупной дрожью.
На нас уже оглядывались, а два молодых человека пролетарского вида двинулись к нам с явно выраженным желанием пресечь безобразия.
— Ничего, ничего, граждане, не беспокойтесь. Старые знакомые встретились, — остановил я доброхотов. — Давай, Петя, побалакаем в сторонке.
Едва не рычавший Лютый, крепко держа Шаровского, довел его до подворотни в ближайшем переулке.
— Ну рассказывай, как ты докатился до жизни такой, — процедил я сквозь зубы.
— Нестор, ты о чем? — сделал круглые глаза Шаровский, сообразивший, что прямо сейчас его убивать не будут.
Сидор крепко встряхнул его:
— Ты выдав охранке Сашко Семенюту и Марфу Пивень!
— Нет, нет!
— Не юли, — выдавил я сквозь зубы, — мы разбирали архив гуляй-польской полиции, видели бумаги.
— Нет! Это не предательство! Я случайно! Проболтался переодетому агенту!
— За «проболтался» пятьсот рублей не платят, мы расписку видели.
Колени Шаровского ослабли, он стоял только потому, что его крепко держал Лютый:
— Нестор Иванович! Пощади!
Несмотря на бурю внутри, мне претило вот так убивать человека, и я попытался выкрутить ситуацию в нашу пользу:
— Где сейчас работаешь?
— В управлении милиции Харькова…
— Шпигун??? — взревел Лютый.
— Нет, нет, делопроизводитель!
— Брешеш, вылупок!
— Христом-богом, Нестор Иванович, все, что угодно… — чуть не плакал Шаровский.
— Погоди, Сидор.
Я немного подумал — неплохо будет завести своего агента в милиции Екатеринослава…
— Значит, так. Переедешь в Екатеринослав, там устро…
— Меня же ваши убьют! — взвизгнул Шаровский.
— Не ссы, — я машинально посмотрел вниз, не обмочился ли гаденыш, — не тронут. В Екатеринославе устроишься в милицию на ту же должность.
— Меня не отпустят! — заныл Шаровский.
— Жить захочешь, так отпросишься. Скажешь, по семейным обстоятельствам.
Через полчаса мы оставили бледного Шаровского сидеть на лавочке у почтового отделения, напоследок предупредив, чтобы он даже не думал скрываться, иначе я не удержу анархистов.
— Добрый ты, — сплюнул Лютый, когда мы завернули за угол. — Застрелиты гада та й годи.
И как я не старался объяснить товарищу, что нам важнее знать о планах губернских властей, он никак не мог успокоиться, и все еще кипятился, когда мы добрались до кооператоров.
Первоначальное недоверие людей в жилетках и галстуках к двум непонятным типам в смазных сапогах понемногу развеялось, в особенности после появления разъездного экспедитора, отрекомендовавшего нас как представителей Крестьянского союза. Но все чуть было не испортил хрен в пенсне, начавший свысока поучать нас методам кооперирования. У не разрядившего свою злость Лютого чесались кулаки, а я прервал монолог «профессора»:
— Не надо нас учить, лучше помогите материально.
Он поперхнулся, подхватил на лету упавшее пенсне и тут же съехал с темы. Дальше дело пошло веселей, и мы договорились о приезде кооператоров к нам, так сказать, с выездным магазином под оплату зерном. Не перекупщикам же продавать.
Поезда, несмотря на все усилия Временного правительства и Отдела военных перевозок Генерального штаба, еще ходили, но уже не слишком придерживались расписания. Но у нас впереди вся ночь, так что довезут нас до Екатеринослава за семь часов или за девять, без разницы.
Пробившись сквозь лузгавшую семечки толпу у вокзала, лениво внимавшую очередному оратору, мы предъявили бумаги милиционерам и были допущены внутрь. В основном из-за того, что дежурство несла милиция Совета, благосклонная к идейно близким товарищам. Будь то милиция Общественного комитета, еще неизвестно, как обернулось бы.
Поезд живо напомнил мне первый сон — деревянный сверху до низу плацкарт третьего класса, свободная багажная полка, на которую я, как опытный пассажир, немедля забрался и попытался уснуть.
Хрен там.
Мозг штука непредсказуемая, особенно после ковыряний в нем яйцеголовых докторов и академиков из ФЦМН, и вместо сна меня захватила проблема переименований.
Вот, к примеру, город Екатеринослав, куда мы ехали, основан, как нетрудно догадаться, при Екатерине II и назван в ее честь (как и Екатеринодар и еще несколько поменьше). Уже Павел I, сильно не любивший мать, переименовал его в Новороссийск, но Александр I вернул первоначальное имя. Через сто с лишним лет большевики переназвали в Днепропетровск. В честь вполне живого в тот момент члена Политбюро — они вообще не стеснялись и при жизни присваивали свои имена заводам, городам, военным частям и вообще всему, что под под руку подворачивалось. Прошло еще лет сто, все уже начисто позабыли, кто такой Петровский, но ввиду непременной и тотальной декоммунизации город стал просто Днепром.
Сколько я не думал, мне кажется выход тут один — кто город основал, тот и назвал. И пусть мне «Петроград» нравится больше, чем «Санкт-Петербург», но исторически верно второе. Вот был Бахмут — пусть так и будет, а город Артем есть в Приморье. Построили при коммунистах Комсомольск-на-Амуре или Дзержинск под Нижним — так тому и быть.
— Лозовая! Лозовая! Кто до Лозовой, на выход! — прервал мои витания в эмпиреях крик кондуктора.