Николай Собинин – Байки из STIKS-а (страница 28)

Каким образом подобный индивидуум проник в самый престижный в этих краях бар, было непонятно. «Горбатый кваз» был заведением высокого класса. Помимо впечатляющих цен на услуги, от всякой шантрапы его оберегала охрана в виде пары вышибал на входе.

Появление в стенах элитного бара бомжеватого субъекта было явлением из ряда вон выходящим. Потому на бородатого бродягу были обращены многочисленные взгляды отдыхающих рейдеров. Кто–то смотрел с недоумением, кто–то с улыбкой, а кто–то в открытую начал ругаться, призывая вышвырнуть вон неизвестно откуда взявшегося бомжа.

Бородатый на взгляды и крики окружающих никак не реагировал, лишь головой покачивал в такт шагам, продолжая неумолимо приближаться к месту наибольшей концентрации веселья, а именно к барной стойке.

— Это кто тут у нас нарисовался такой чистый?

— С какой помойки, уважаемый?

— Какого хрена тут бичи лазят?!

— Арт вообще за порядком не следит, что за дела?!

— О, да это ж Толстой! Чудила–отшельник с Байкала! — одному из рейдеров, устроившихся за столиком рядом с барной стойкой, вошедший оказался знаком.

— Натуральный Байкал что ли?

— Да не, просто озеро огроменное и глубины немеренной, вот и прозвали так. Мы как–то в Моровке наткнулись на него, смешной мужичонка! Он немного того, со странностями. Его кроме рыбалки ничего не интересует. День и ночь рыбачит, а улов в Моровке сдает, тем и живет. Эй, Толстой, айда к нам, угостим!

— На хрена он тебе нужен? — приятелей, сидевших с ним за столиком, явно не прельщала перспектива соседства с бомжеватого вида чудиком.

— Да ладно, повеселимся!

— Благодарствую, кхе–кхе, но я теперича при споранах, сам всех угощать буду! — к удивлению компании, на приглашение был получен вежливый отказ. Толстой приложил руку к груди, после чего двинулся в прежнем направлении тем же семенящим шагом.

— Ха–ха! Я ж говорил, весело будет! Жалко, что к нам не подсел, ну ничего издалека понаблюдаем, как он чудить будет.

Тем временем рыбак добрался до барной стойки и, с кряхтеньем, взгромоздился на один из высоких табуретов.

— Во от тебя прёт–то! — сидевший через стул от него рейдер поднялся с места и, не переставая ругаться, двинулся к дальнему краю стойки. От угнездившегося на стуле Толстого и впрямь разило всеми оттенками несвежей рыбы.

— Что пить будем? — бармен тоже не стал подходить близко, амбре ощущалось на приличном расстоянии. Говорил он без особой вежливости, явно сомневаясь в платежеспособности нового клиента, готовый в любой момент дать знак охране.

Гомонивший дотоле зал притих, ожидая дальнейшего развития событий.

— Мне водочки, будь добр, уважаемый! И кружку темного, горлышко промочить. — Рукой Толстой сделал широкий жест в сторону зала. — Ну а господам отдыхающим кто чего пожелать изволит, всех угощаю!

На бармена широкий (в прямом и переносном смысле) жест клиента должен был оказать благоприятное впечатление, но подействовал прямо противоположным образом. Он нахмурился, подзывая охрану, после чего потер большим пальцем об указательный.

— Как насчет споранов? За столь большой заказ от нового клиента вынуждены требовать предоплату.

— Ну это как водиться. Столько вот хватит? — рыбак полез за пазуху, покряхтел, после чего на черной глади столешницы материализовалась пятерка желтых горошин.

Бармен приблизился к стойке, ловко накрыл их ладонью, кивнул. Выражение его лица с недовольно–подозрительного сменилось на удовлетворенно–приветливое.

— На здоровье! — Толстой поднял поставленную перед ним рюмку, держа ее за высокую ножку, отсалютовал залу, и опрокинул в рот.

В ответ понеслись ответные тосты, где–то всерьёз, где–то шутовские, со смешками, но и одобрительных возгласов хватало. Публика приняла бомжеватого вида мужичка, неожиданно оказавшегося щедрым сибаритом.

— Здорово, Толстой! Я Тапок, помнишь, в Моровке виделись?! А, неважно. Тебя–то сюда каким ветром принесло? Ты, вроде как, по барам особо не хаживаешь?! Или в Моровке покупатель кончился, решил улов в «Горбатом квазе» продать?! Хотя, со споранами у тебя, видимо, порядок. Раньше–то, помнится, особо не шиковал. Хе–хе, на подножном корме жил, а спораны для живца на рыбу менял. А сейчас что, удачная рыбалка, подводного рубера поймал? — рейдер, зазывавший рыбака к себе, подсел за барную стойку, через стул от него и завалил Толстого вопросами. При этом он не переставал оглядываться на оставшихся за столом товарищей, заговорщически подмигивая им и улыбаясь.

— Эх, да на кой мне в такую даль рыбу таскать?! У меня и так по доброй цене забирают все, что поймаю. По барам я и впрямь не ходок, но тут случай особый, важное событие! Так что можно и гульнуть маненько. — рыбак взялся за пиво. Пил он шумно, прихлебывая и довольно отдуваясь, будто в пузатой запотевшей кружке был не холодный пенный напиток, а горячий чай.

— Последний–то раз и впрямь удачная рыбалочка вышла. Чуть в штаны не навалил, правда, но улов прямо–таки царский! Чего говоришь, рубер подводный?! Эх, такого чуда не ловил ещё, но теперича не удивлюсь, если попадется. Я и раньше не грешил этим делом — удивляться–то, а сейчас для меня и подводный элитник нормой будет.

— Ха–ха, прям интересно, что за улов. Неужто кита поймал за яйца?!

— Уж лучше бы кита, наверное. — Толстой на подначивания никак не реагировал, а теперь вообще посмурнел, словно вспомнил что–то неприятное. Заказал ещё водки, попросил бармена повторно угостить всех без исключения в зале, потом поднял глаза к потолку и, перекрестившись, выпил.

— Так чего–поймал–то? Или кого? — на лице рейдера по–прежнему присутствовала улыбка, но уже не такая уверенная. Испуг, явственно читающийся на лице рыбака, понизил шутнику градус веселья.

— Того! Недаром эти… философы говорили, что нужно просто сидеть на берегу реки и ждать, когда по ней проплывёт труп врага твоего. Вот я и дождался… своего врага. Хотя, жаловаться, грех, конечно. Добром все кончилось, но страху натерпелся на три жизни вперёд.

— Что за страшный кит–то такой? А спораны откуда? Китовый ус продал или всё–таки яйца? Ха–ха! Яйца китовьи продавать тащил на руках или перед собой катил? — смех дребезжащим эхом прокатился по залу от барной стойки, через столики до самого выхода и обратно. Незамысловатые подначки шутника пришлись по вкусу немалой части присутствующих.

— Сейчас, кружку допью, все расскажу, не торопи. — то ли выдержка у Толстого была железобетонная, то ли он до сих пор не понял причины общего веселья, но на хохот в свой адрес обращал внимания не больше, чем заяц на табуретку.

Рыбак прикончил пиво, заказал ещё, расслабился. Озабоченность и хмурь сползла с его лица.

— Недели полторы назад это было. В ту пору дела мои и впрямь были не сахар. Это сейчас я горохом сыплю направо и налево, а тогда карманы от споранов были пусты. Да что там карманы, даже живчика последние полфляжки оставалось. А рыба словно попряталась вся, второй день ни плеска ни поклевочки. Ни на донку, ни на удочку, ни на экранчик. Морды пустые, даже сети решил поставить, хотя не люблю я это дело, но и тут ничего, будто мор какой прошёл по озеру. Я не то что для торга, для живота своего ничегошеньки поймать не мог. Два дня вяленым карасем питался.

— А по кластерам пошарить не вариант? С чем, с чем, а с харчами в улье проблем нет. — донеслось удивленное из зала.

— Он у нас по кластерам не ходит, первый и единственный пацифист в Улье! — хохотнул неугомонный Тапок. — Сидит у себя на островке или на лодке по Байкалу рассекает. Дальше Моровки нос не показывает, да и туда два раза в неделю гоняет на той же лодке, улов сдавать.

— А с трясучкой как? — продолжил допытывать любопытный голос.

— Там речушка рядом есть, она до Моровки крюк делает, по пяти–шести кластерам петля идёт. Толстой хитрый пацифист, у него всё продумано, ха–ха!

— Не люблю я всей этой вашей суеты: шастать по сотам, хабар таскать, да с мертвяками бороться. Пустое это все, лишнее! Мне рыбу удить по душе, тем и живу. Другого и не надо. Каждый должен своим делом заниматься. Рейдер — спораны добывать, бармен вон — наливать, а рыбак — рыбу ловить. Вот я и ловлю… — он прервался, подумал немного, отхлебнул пива и продолжил прерванное повествование. — Обыкновенно–то я такой хренью не балуюсь, я и сети не уважаю, это ж не рыбалка вообще. Но на крайний случай они у меня есть. Ну и хрень эта — удочка электрическая тоже есть. Ее я и решил попробовать, раз даже сетями не ловиться. Выплыл на лодке, сел, значит, подключил эту хрень к аккумулятору, включил, жду… Ждал, ждал — ничего. Накрутил побольше, опять жду — снова ничего. Выкрутил до конца и снова пусто. Нет рыбы и всё тут. Думал уже сворачиваться, как хрень эта дернулась. Да так, что чуть из рук не вылетела. Я обрадовался, подумал, что щука здоровенная или карп матерый. Наклонился, чтобы разглядеть, что там такое попалось… И кааак херакнулся назад! Ладно, за борт не вылетел, а то бы там и остался, хреновину–то эту лектрическую на полную катушку врубил.

— Сам себе бы жопу и поджарил, браконьер старый! — не сдержался шутник.

— Поджарил бы, конечно, и потому хренью этой не рыбачу. Да и не рыбалка это, а дурь бестолковая, хуже сетей даже! Хотя, не возьмись я в тот раз за дергалку эту, ничего и не случилось бы… Эх… Так вот, брякнулся я на дно лодки, об аккумулятор башкой шарахнулся, в глазах потемнело, но не вырубился. Побарахтался, побарахтался, да начал подниматься. Глянул через борт — коряга какая–то. Ну, думаю, вот тебе и щука, вот тебе и карп — на бревно наткнулся! Полез я отключать дергалку–то, а бревно как дрыганет! Ладно, в сторону от лодки, а то б перевернуло. Дрыгануло, да замерло. И выгнулось как бы, будто живое. Начал я тогда рассматривать это живое бревно. Толщиной оно с дуб столетний, с наростами какими–то. Длиной метра три, темное, корявое, с одной стороны пошире, с другой сужается. Сбоку кружок какой–то, будто ветку прямо у основания спилили, только годовых колец нет, странный кружок какой–то. Вдруг бревно опять дернулось, а кружок поднялся вверх. Поднялся, значит, а под ним глаз! Здоровенный такой глазище, как вон та он чашка, не меньше! Струхнул я, конечно, аж ноги отнялись. Где стоял, там и сел, ладно жопой в самый раз на скамейку попал. С минуту просидел, глаз этот разглядывая! Потом отошёл, вроде. Хотел сначала деру дать, но «бревно» это глазастое притихло, вроде. Дергалку–то я включенной оставил, наверное, парализовало его лектричеством или убило вообще, но то, что эта тварь лектричество не любит — это точно. Думаю, мама дорогая, что же это за чуд такой, если только башка метра три длиной?!