Николай Собинин – Байки из STIKS-а (страница 22)

А тогда подумали, хрен с ним, мол, пусть валит, дойдем на броне за пару часов и вернемся с хабаром. Так мы думали… Кластер один давно облюбовали — грузится редко, но метко. Промзона, склады и кусок военной части захватывает. А там патроны в ящиках. Это как в лото каждый раз выигрывать. Народу там мало, твари уже знают — мелочь только тусуется. Не кластер — сказка…

Сотню раз по этой дороге ездили и ничего. А тут тянется и тянется. Давно уж стела облезлая показаться должна, там, где «Миру мир!» написано. Надпись выцвела донельзя, только вблизи и разберешь. Миру мир! Это в Стиксе, мля! Мотаем дальше, битый асфальт ползет и ползет к горизонту.

Вдруг снова бегуны наперерез. Дюжина. Еле телепаются — видать не жравши давно. Степь голая… красота — подпустили ближе, и как в тире. Угомонили бедолаг — пилим дальше, даже потрошить не стали.

Время поджимает — не дай Стикс кто вперед нас весь мазевый хабар соберет. Санта, один из наших, еще так сплюнул, хмыкнул в бороду: «Видал одна была… бегунья — титьки как арбузы. Жалко, что мертвячка» Пацаны зубы скалят, мол вернись–пощупай. Валим дальше — переглядываемся. Затянулась дорога, однако.

Горыныч вдруг рявкает: «Справа!». БТР как еж стволами ощетинился. Подходим ближе… Санта присвистнул: «Гляди и возвращаться не пришлось.» Те самые бегуны, которых за спиной оставили — вот они. Холодные правда и дохлые по–прежнему. Бегунья та же самая. Уставилась гляделками в серое небо. Титьки и вправду как арбузы, но некому до них дела уж нет. Кто–то матерится, кто–то крестится. Развернулись и по газам. Десяток — другой кэмэ оставили за спиной. И снова они — старые знакомые.

Санта уж не рад, подошел к бегунье, плюнул ей в рожу. «Ведьма, не иначе!». Пацаны собрались в круг, курим, материмся. На выходе такого себе обычно не позволяли, но тут всех из колеи выбило.

— Куда ехать–то?!

— А я знаю. Чертовщина какая–то!

— Вот что — Горыныч подал голос, он мужик башковитый. — Степь как доска ровная. Сворачиваем и прем по ней. Глядишь и выскочим из этой задницы.

Сказано — сделано. Попрыгали на броню, чихнул движок. Погнали, только пыль столбом. Отмотали прилично, у пацанов лица светлеют. Вырвались вроде. Тут асфальт впереди. А на обочине… Ну ясно кто… Знакомцы наши, мы уж в лицо их каждого знаем.

Приуныл народ. А как не приуныть — топливо на нуле. Жратвы минимум взяли — думали на складах разжиться. А патроны грызть не станешь. Что делать? А не знает никто… Мазута чуть не плачет — соляры на два чиха. Дальше не поеду. И машину не брошу.

Ясен перец — дальше на своих двоих теперь только. Горыныч снова идею подкидывает. Дескать надо каждому от БТРа, как от солнышка лучами — во все стороны двинуть. Кому–то и повезет выскочить. Пацаны лишь головами кивнули. Мазута говорит: «Идите. А я машину не брошу. Мне за нее Таган башку так и так оторвет.» Я с брони спрыгнуть, и надо же такому — на ровном месте ногу подвернул. Боль дикая. Сижу, растираю и матерюсь в голосину. Давайте пацаны без меня. Попрощались. Кто кого по спине похлопал, кто руки пожал, кто лишь кивнул угрюмо. Разошлись пацаны… Сколько я уже после этого бродил по Стиксу — так и не встретил больше. Видно так и не вышел никто…

Граф плеснул еще полстакана, скрипнул зубами и осушил залпом. Водка поползла в ледяное нутро, царапая глотку, словно наждачка.

— С Мазутой шутили — кто кого в конце концов сожрет. Ну, когда с голодухи дохнуть начнем… Я еще думаю — и тут не повезло — Мазута мелкий да костлявый. Вдобавок солярой да бензином насквозь провонял…

Плеснул еще водки. Снова залпом да без закуски. Замолчал, повисла тишина звенящая. Не вытерпел кто–то, спросил вкрадчиво:

— А выбрался то как?

— Да никак. Восьмерка сама выплюнула. Сидим с Мазутой, в карты режемся. Отогнали БТР подальше от трупов, а то вонять начали. Тут вдруг гул какой–то, а я глаза от карт отрываю. Маму твою — колонна идет! Торгаши с конвоем с Южных озер. Поделились солярой и жратвой. Мы в хвост пристроились и вышли. Это потом знахарь один растолковал про эту аномалию. Восьмерку чертову.

Дескать, куда не пойдешь, все равно восьмерить будешь — через одно и то же место пройдешь. Оказывается, ждать надо было на том месте, где дороги сходятся. Мы сами того не зная, чтоб вонь трупную не нюхать, БТР в нужное место поставили… Пацанов вот только жалко.

Граф чуть помолчав, отодвинул бутылку, встал покачнувшись. Медленно, стараясь держать фасон, направился к выходу, провожаемый взглядами притихших посетителей.

28. Любовь ксера

Прямо возле стойки, устроившись на барных стульях, сидят двое рейдеров. Один молодой, лет двадцати, постоянно оглядывается на девушек, второй постарше, неопределенного какого–то возраста. Вроде и не старый, но держится как–то по–стариковски. Молодой допивает пиво, перебирается поближе к сцене, танцовщицы ему интереснее, чем истории, а второй заказывает у Арта еще кружку пива, да так и остается за стойкой, видимо ему хочется поболтать с барменом.

— Я так понимаю, зашел разговор о дарах, крутых, не крутых, полезных и не очень. — рейдер дожидается кивка кваза и продолжает:

— Тут, слышал я, говорят, что ксер — крутой дар, мол жить будешь как в масле, долго и счастливо. Может оно и так, но расскажу одну историю. Было это давненько, так что историю эту мало кто помнит.

Бабёнка одна бойкая попала в Улей, да повезло ей в первый день выжить. Муж у нее охотником был, вот с его карабином и кайлом где–то подобранным она на стаб и вышла. Оно сейчас–то нечасто бывает, чтоб баба сама в одиночку до стаба дошла, а тогда бабы побоевитее были. Эта, хоть уже и не особо молодая, а крепкая. Ну, сибирячка, да и войну прошла снайпером. Сдюжила фашистов, сдюжила и мертвяков.

До стаба дошла, народ поохал, поудивлялся, и отвели ее к знахарю. Тот как дар ее проверил, чуть не обделался от радости. Тогда про эти ваши ксерохи никто и не слышал, с таким даром «станками» называли. Ну или копирами, кто помоднее. Станок–то оно честнее.

Так вот, бабёнка эта копировать, как оказалось, могла. Её и посадили патроны клепать. И тебе сахарок, и тебе горох, дом, охрана, что душа запросит. А тут еще и новая молодость — за полгода двадцать лет скинула, выглядит лет на тридцать, самый сок. Ну и влюбилась в хвата, удалого да дерзкого. Ох и закрутили они…

А буграм–то местным она была страсть как нужна — патроны редко где прилетали, а уж такие чтоб помощнее и вовсе редкость. Торгаши за них дерут — взвоешь, а других «станков» в стабе не было. Ну и подсунули ей жемчужину крученую. Ты, мол, не бойся, знахарь последит, уродом не станешь, а дар ого–го как разовьется. Ну и вместо знахаря к ней «ряженого» поставили, чтоб знахаря изобразил, а знахаря стабовского послали от трясучки полечиться.

Слопала она жемчужину, ряженный над ней руками поводил, а через пару дней у нее чешуя поперла. Бугры к ней, ах, горе–то какое! «Председатель» орет, ногами топает, подать мол сюда этого знахаря, сам расстреляю — мол обманул, не справился. Но того и след простыл — загодя смылся.

А ей сказочку рассказали — мол будем тебе на белую жемчужину копить, всем стабом напряжемся, за год–другой накопим. И ладно бы она просто квазом стала, может еще б и обошлось. Другая беда была — она, как выяснилось, ребенка ждала. Дурь оно в Улье детей рожать, но влюбленной бабе поди объясни. Ну, как обращаться начала, так дитё и скинула. Хват, который полюбовничек её, как увидал во что она превратилась, тоже из стаба дернул, только пятки сверкнули.

Она погоревала, да и принялась трудиться Стаханову на зависть. Живец и настой гороховый у нее разве что из ушей не тек, патроны клепала почти без остановки. Председатель ей чуть не каждый день отчитывался, мол надо еще поднажать, половину уже накопили. Уж больно много за белочку просят. Года три ее так завтраками кормили. Она верила, хоть и жизнью битая. А может и не верила, но куда деться?

Не думаю, что белую ей бы принесли, у квазов руки поболее будут, а для копира это первое дело. Квазом она нужнее. Так оно и шло своим чередом, да только упросили бугры с Завода ее на пару дней к ним привезти, чтоб детали для станков скопировать, а заодно и трясучку ей полечить. Председатель стабовский долго не соглашался, но, видно, нашли чем его купить. Сам и повез — конвой собрали — хоть Берлин брать. Привезли, а она из танка вылезла и, как на зло, «знахаря» того увидала, сцапала его за яйца и давай крутить. Тот ей все и выложил — мол председатель его подговорил, никакой он не знахарь.

С одной стороны, ей бы уйти на тот же Завод, там бы ее приняли как родную, а разницы нет. Отпустила она «знахаря», сказала его не трогать. А сама той же ночью повесилась.

Вот тебе и повезло с даром. Дар–то полезный, слова не скажу, но вот что счастливый — не соглашусь. Станок он и есть станок. Долго, говорят, болталась на веревке. Кваз же, такому поди, удушись.

29. Древние

За барной стойкой скопилось немало народу. У всех хватало дел, не терпящих отлагательств. Рейдеры пили, словно завтра конец света, ели, как оголодавшие каторжане, дорвавшиеся до продуктового склада, и курили, выпуская в пространство количество дыма, сопоставимое с объемами выбросов средних размеров ТЭС.

— Тут–то я и чухнул, что дело пахнет керосином! — молодой юркий парнишка цыганской внешности, размахивая руками, рассказывал что–то товарищам по столику.