Николай Скиба – Укротитель. Зверолов с Юга. Книга 2. (страница 4)

Шестой контур едва мерцал у самого основания скалы. Пульс: 18… 12… ноль. Контур погас.

Значит, мой алхимический коктейль сработал как надо. Одна тварь сдохла от химических ожогов дыхательных путей, вторая выведена из строя. Ценнейшие реагенты замешались при падении и обменялись на две боевые единицы противника. Паршивый курс конвертации, но это лучше, чем сдохнуть самому.

Оставшаяся четверка никуда не уходила. Хищники чуяли нас наверху и терпеливо ждали — знают, что добыча рано или поздно спустится.

В дальнем углу кармана с потолка капала вода. Мерный тихий стук — капля за каплей, по тёмному потёку на камне. Я достал из мешка пустую миску для еды и подставил. Через час наберётся глоток, через сутки — полфляги. Не роскошь, но лучше, чем ничего.

Кара сидела у дальней стены, привалившись затылком к камню, и всё сжимала и разжимала пальцы.

— Сколько они продержатся, Рик? — спросила она, не открывая глаз.

Я прикинул. Стайные хищники при осаде работали по одной и той же модели — как у волков, так и у гиеновых собак или львиных прайдов.

Первые сутки-двое стая держится сплочённо — общая цель и запах добычи, вожак всё контролирует. На третий день начинается расслоение — молодые теряют терпение, голод пересиливает дисциплину, и самые нетерпеливые уходят искать другую добычу. К четвёртому дню внутренние конфликты за остатки иерархии разъедают строй. На пятый — стая распадается или переключается на более доступную цель.

— Три дня минимум, — сказал я. — Потом уже что-то можно будет думать. Но пока что мы застряли, Кара.

— Три дня, — повторила сестра. Она открыла глаза и посмотрела в потолок расщелины, где по тёмному камню ползла влажная дорожка от капли. — Знаешь, сколько дней у меня осталось? К утру будет восемь. Минус три дня — это пять. Минус полтора дня или два — обратно к месту охоты, если гончая вообще вернётся. И хрен знает, два ли дня, мы столько бежали, что я не уверена. Может понадобится больше дней. А значит, при лучших раскладах на поимку у меня останется день или два, Рик.

Она загибала пальцы здоровой левой руки, и с каждым её голос становился ровнее и тише — она не хотела считать.

— Если всё пойдёт идеально, без единой задержки, без второй стаи, без дождя, да и… Как ловить без приманки? Два дня? Это утопия, братец.

Я молчал, потому что арифметика была правильной.

— А если стая простоит пять дней? — продолжила Кара тем же ровным голосом. — Или если я по каким-то причинам не смогу обуздать свою тварь?

Она замолчала и долго смотрела в угол кармана, где капала вода. Капля падала в миску с тихим звоном — словно, отсчитывала её время.

— Придётся переждать, сестрёнка, — сказал я. — Стая уйдёт через несколько дней. Понимаю, сидеть на месте сложно, но надо. Не истери.

Кара медленно повернула голову в мою сторону. Взгляд был такой, что под рёбрами похолодело. Выстраданная, окончательная решимость — словно она уже всё обдумала.

— Я не стану Пустой, Рик, — тихо сказала она. — Ты будешь пытаться меня держать, но мне плевать. И вот что я тебе скажу — если я останусь в этой расщелине все эти дни — то спрыгну вниз. Лучше так, чем подсобником с мёртвыми руками до конца жизни. А будешь держать… Ну ты понял.

Это были тяжёлые и неподвижные слова, без единой щели для возражения. Она говорила это тем же тоном, которым недавно сказала: «Лучше сдохнуть за стеной, чем быть Пустой» — и тогда я ей поверил.

Поэтому поверил и сегодня, в очередной раз восторгаясь самоотверженностью девчонки, которую знал всего лишь месяц.

Я думал. Впервые за долгое время у меня остались только варианты, каждый из которых был хуже предыдущего. Если ждать — Кара действительно спрыгнет. Спускаться — так стая нас разорвёт. Искать другой путь вниз? Его просто нет.

Снаружи, далеко внизу, протяжно и тоскливо завыла гончая.

***

С наступлением ночи темнота в кармане расщелины стала плотной, как ткань, и пахла собственным потом.

Я сидел у входа с кремниевым ножом на колене.

Серебристый лунный свет заливал половину площадки за моей спиной, и длинные тени от скальных зубцов лежали на камне, как чёрные пальцы. Вторая половина тонула в темноте, и где-то там, в глубине кармана, на щебёнке спала Кара — до меня доносилось её ровное тихое дыхание.

Внизу двигались шестилапые твари. До меня доносилось негромкое ворчание и шорох тела о тело — стая устраивалась на ночлег у подножия стены. Каждый звук поднимался по отвесу, будто кто-то прижал ухо к трубе.

Я потянулся к системе.

Вожак лежал в центре полукруга — пульс 42, глубокий покой. Три гончие рядом с ним, от 44 до 48, лишь у той, с болевым шоком, зашкаливал. Последняя — молодая сука, самая мелкая в стае — отделилась от полукруга и ушла на запад. Её контур медленно двигался от подножия, удаляясь.

Я зафиксировал направление и стал ждать.

Через сорок минут она вернулась. Пульс поднялся до 78 — похоже на охотничий разогрев, короткая погоня. В зубах она тащила что-то тёмное, размером с крупную кошку — грызун или мелкая ящерица, добытая на равнине. Стая зашевелилась. Вожак поднял голову, и молодая сука положила добычу перед ним.

Стая начала делить мясо. Вожак, не торопясь, начал рвать крупные куски. За ним — две самки, старшие по иерархии. Потом молодые, последними. Охотница, которая принесла добычу, ела в самом конце и получила меньше всех.

Раньше я видел такое только в записях с африканских заповедников — дикие гиеновые собаки, с их железной иерархией. Там тоже вожак ел первым, охотники последними, и стая держалась вместе годами, пока смерть или болезнь не разрушала структуру. Эти пять голов работали по той же схеме, и от этого понимания мне стало не по себе.

Потому что стая не голодает. А если не голодает, то на третий день не распадётся. Она может сидеть в осаде хоть две недели — пока вожак считает, что добыча наверху стоит ожидания. Мой расчёт про пять дней строился на допущении, что голод разъест дисциплину. Теперь это допущение рассыпалось — равнина кормила стаю, и уходить им было незачем.

Я откинул голову к стене и закрыл глаза. От каменной стены и через подошвы от щебёнки тянуло холодом, который забирался под кожу и оседал в костях. Костра в кармане развести было нельзя — в замкнутом пространстве дым не отведёшь, задохнёмся за десять минут, да и не из чего было.

Молодое тело выдерживало — кровь южанина с упрямством гоняла тепло по жилам.

Время тянулось густой вязкой лентой. Я сидел и слушал ночь, думая о чём-то, чего уже и не вспомнить.

Через час за моей спиной зашуршала щебёнка. Кара повернулась во сне, её рука потянулась вперёд — пальцы коснулись моего плеча. Это было лёгкое, сонное прикосновение, от которого по лопатке прошло тепло. Секунда — и рука убралась обратно.

Я не двинулся. Сделал вид, что не заметил, и продолжал смотреть в лунный свет на площадке.

Через десять минут Кара отвернулась к стене. Её дыхание снова выровнялось. Впервые за все эти месяцы она спала так, будто рядом было безопасно. Это странно, но хорошо.

Она заслужила этот сон. И я собирался дать ей выспаться, пока мог.

Снаружи протяжно завыла одна из гончих. Тоскливый звук. Стая ответила короткими голосами, один за другим: вожак, потом старшая самка, потом молодые.

Перекличка перед сном. Стая проверяла, что все на месте.

Я думал о том, что Кара хотела именно этого зверя. Быстрого и координированного — такого, который умел жить в группе и подчиняться иерархии, но при этом в одиночку выходил на охоту и приносил добычу. Она выбрала правильно. Этот зверь был похож на неё.

Вот только сейчас он сидел у подножия скалы и ждал, когда мы спустимся, чтобы нас сожрать.

Луна ползла по небу. Колокола города Семи Хвостов давно стихли, но в памяти продолжал звучать их тяжёлый бронзовый гул — напоминание о Приливе, о том, что сейчас где-то там идут тяжёлые бои за существование человеческого вида.

Для обычного человека этот каменный уступ был тюрьмой и камерой смертников. Для меня — изолированный карантинный блок. Идеальное место, где ничто не отвлекает от работы.

Завтра жалость Кары к себе закончится. Если мы застряли здесь на несколько дней, я выжму из этого времени всё. Я заставлю её работать и заниматься.

Если придет время спускаться…

Мы будем готовы.

Глава 3

Рассвет пришёл медленно — серый свет сочился через вход в расщелину и полз по щебёнке.

Я не спал. Дремал короткими отрезками, по десять-пятнадцать минут, как когда-то дежурил у вольера Султана в первый месяц после того, как взял над ним шефство. Сейчас просыпался от каждого скрежета когтей по камню внизу.

Тело ныло — спина задубела от каменной стены, шея не поворачивалась влево. Плечи горели тупой свинцовой болью, которая обещала стать хуже к вечеру.

Кара села и растёрла плечи ладонями. Я взглянул на её запястье — отёк за ночь спал, синева побледнела до жёлто-зелёного. Она аккуратно покрутила кистью, проверяя амплитуду. Поморщилась на крайней точке разгибания, но кулак сжала почти полностью.

— Как рука? — спросил я.

— Да, жить будет, — Кара разжала кулак и согнула пальцы по одному, будто пересчитывала их.

— Выспалась?

— Странно, но первый раз за то время, что мы в пустошах — поспала нормально. Раньше просыпалась каждые два часа от того, что метки чешутся. А тут вырубилась и не помню ничего до рассвета.