Николай Скиба – Егерь. Прилив (страница 27)

— Звучит полезно.

— Звучит — да. На деле — каждое Единение сжигает часть души. Не метафора, мужик. Буквально. Часть тебя остаётся в звере. Не возвращается.

Он кивнул на Инферно.

— Видишь эти серебристые пряди? Это — мои. Куски меня, которые не вернулись после арены. Я вхожу в него — и каждый раз выхожу чуть меньше, чем был.

Ника перестала мотать повязку. Тонкие пальцы замерли.

— Сколько раз ты можешь это сделать? — спросил я.

— Ещё два. Может, три. Потом не разлеплюсь обратно. Останусь внутри навсегда.

— И ты сделаешь это снова?

Раннер повернул голову и посмотрел на Нику. И в этом взгляде я почему-то увидел всё.

— Если нужно будет — да. Ради неё.

Ника подняла голову и прямо посмотрела на Раннера — без какой-либо детской стеснительности. Тем взглядом взрослого человека, который знает что-то, чего бы предпочёл не знать.

— Не надо ради меня, — сказала она без дрожи. — Я серьёзно, Раннер. Не надо.

— Малая…

— Нет, послушай. — Ника отложила повязку. Руки легли на колени. — Когда я тебя увидела в первый раз — на арене, в золотой тунике, такого красивого — знаешь, о чём подумала?

Раннер неуверенно промолчал.

— Я подумала тогда — красивый. И улыбается всё время. И мне захотелось, чтобы такой человек был рядом. Рядом со мной. — Ника говорила ровно, глядя на свои руки. — Я была дурой. Потому что болела смертельной болезнью и мечтала. Мне было хорошо просто от мысли, что это возможно. Ах, вдруг Раннер рядом. Что ты будешь шутить рядом со мной и обнимать меня, такой сильный, который ничего не боится. А потом… Мика.

Она замолчала. Шовчик за спиной поднял голову и тихо заскулил.

— Мика всё отдал ради меня, потому что любил. И погиб. И я думаю, а может я своими мыслями так тебя притянула? И поэтому всё произошло именно так? Так вот! Если бы я могла вернуться назад и выбрать — чтобы Мика был жив, но тебя никогда рядом не было — я бы выбрала Мику. Без раздумий. Я готова поклясться в этом. А теперь ты говоришь, что тоже готов сделать нечто подобное? Мне этого не надо!

Мы замолчали. Снизу слышался прибой и крики чаек. Мне было нечего сказать.

Раннер не улыбался. Просто сидел и слушал — в его глазах я видел что-то глубокое. Словно годами он говорил себе что-то схожее: если бы мог вернуться, если бы мог выбрать и изменить что-то, то не задумывался бы.

— Я знаю, — сказал он тихо голосом человека, с которого сползла маска, потому что устал её держать. — Знаю, малая. Ты права.

Ника подняла голову. Она не ожидала.

— У меня была девушка, — продолжил Раннер. Смотрел он на Инферно. На серебристые пряди в его гриве. — Давно. Кира. Она… она смеялась так же, как ты. И вены у неё были такие же.

Ника замерла.

— Чёрная кровь забрала её. Медленно, по кусочкам. Я смотрел, как она гаснет, и не мог ничего сделать. Покупал зелья, таскал лекарей — бесполезно. Она умерла у меня на руках, и последнее, что сказала — «позаботься об Инферно, он мой мальчик, ему без меня плохо будет».

Раннер замолчал и провёл ладонью по гриве льва.

— Инферно — её зверь. Не мой. Она вырастила его из крохотного львёнка, назвала, выкормила с рук. После смерти Киры он не подпускал меня три дня. Лежал у порога и ждал хозяйку, которая не придёт. На четвёртый день я сел рядом и просто молча сидел. Потом мы сблизились… В нашем общем горе.

При звуке имени «Кира» Инферно поднял голову. Жёлтые глаза нашли Раннера. Лев тихо заворчал и положил тяжёлую голову на колено хозяина.

Раннер машинально опустил руку на загривок зверя, и пальцы зарылись в золотую шерсть.

— Я не благороден, Макс, — сказал Раннер, глядя на Нику. — И не герой. Мой отец бил меня, чтобы я не привязывался к зверям. Прижигал раскалённым прутом, когда я спрятал раненую птицу. Забрал моего первого щенка и продал, потому что я его любил. И знаешь что? Он был прав. Привязанность — слабость. На арене слабость убивает.

Наступила небольшая пауза.

— Но Кира научила меня другому. Что привязанность — это не слабость. Это единственное, ради чего стоит жить. И когда она умерла — я решил: больше никогда. Больше не привяжусь.

Раннер открыто посмотрел на Нику.

— А потом увидел тебя. Девочку с чёрными венами, которая смеётся, когда ей больно. Так же как Кира.

— И твоя маска треснула к чертям, — закончил я холодно.

Ника смотрела на него. Глаза были мокрые, но она не плакала. Мы оба видели детскую честность одновременно со взрослой болью.

— Я не Кира, — сказала она.

— Знаю.

— И я не хочу, чтобы ты умирал за меня!

— А я не спрашиваю разрешения. — Раннер улыбнулся. — Я просто знаю, каково это — когда всем плевать. И решил, что мне будет не плевать чуть больше, чем на одного человека.

Ника открыла рот… и закрыла.

Потом подвинулась ближе к Раннеру — просто сократила расстояние на полметра — и уставилась на море. Шовчик переполз ближе и положил морду ей на ногу.

Я тихо сидел. Лишний в разговоре, который был явно не для меня. Но нужный — потому что без свидетеля такие вещи проще спрятать обратно, засыпать смехом и забыть. А они не должны быть забыты.

Раннер повернулся ко мне.

— Единение, которое ты видел на арене, — сказал он деловым тоном, будто предыдущего разговора не было. — Два, может три раза. Потом я остаюсь внутри Инферно навсегда. Серебряных прядей в его гриве станет больше, чем золотых, и Раннер перестанет существовать. Останется только лев с человеческой памятью.

— Ты говоришь об этом так спокойно.

— Я давно перестал бояться смерти. Я боюсь другого — не успеть.

Он кивнул на Нику. Девочка делала вид, что не слушает, но пальцы на повязке замерли.

— Не успеть — что? — спросила она, не оборачиваясь.

— Вытащить тебя, малая. Из этой чёрной дряни в венах. И эту Альфу Жизни вытащить, которая тебя жрёт изнутри. Вытащить — и посмотреть, какой ты будешь, когда перестанешь умирать.

Ника долго молчала. Потом — тихо, почти неслышно сказала:

— Красивой. Мика говорил, что я буду красивой.

Раннер положил руку ей на макушку. Огромная ладонь на тёмных волосах. Девушка не отстранилась.

— Мика был прав.

Инферно поднял голову и тихо заворчал. Он смотрел на Нику. Серебристые пряди в его гриве мерцали.

Я встал. Тихо, чтобы не ломать момент.

Ещё один человек, готовый умереть за кого-то. Как-то многовато их рядом.

Рынок Семи Хвостов в утренние часы уже был переполнен.

Торговцы раскладывали товар, перекрикиваясь через проходы, грузчики тащили ящики с клетками, из которых доносились шипение и скрежет когтей.

Пахло жареным мясом, серой, кислотой от ядовитых желёз и сладкой алхимией, а может свежей кровью, которую сливали в глиняные чаны у мясных рядов.

Стёпа шёл, закинув мешок на плечо, и ухитрялся здороваться с каждым встречным. Кивал грузчикам, подмигивал торговкам — одна, смуглая, с серебряными серьгами, показала ему язык и спрятала улыбку за прилавком. Боец ухмыльнулся и пошёл дальше, насвистывая.

За ним двигался Григор. Великан шёл через толпу, как ледокол через льдины, и толпа расступалась от масштаба. Если рядом с великаном идёт человек на цепи — ох уж и не прост этот великан.

Моран шёл за Григором, как тень. Худой, с запавшими глазами, в лохмотьях того, что когда-то было одеждой друида.

Цепь тянулась от его запястий к кулаку великана. Друид Тени не поднимал головы и не сопротивлялся. Переставлял ноги, глядя в камень под ногами — каждый шаг давался ему с трудом. Без сил Сайрака в теле почти не осталось энергии.

На них оглядывались. Островитяне привыкли ко многому, но пленник на цепи, которого тащит великан с топором — это и для Семи Хвостов было в новинку. Один старик у прилавка с чешуёй сплюнул им вслед и что-то пробормотал.