Николай Сизов – Зачем мне этот миллион? (страница 4)

— Почему же? — Шуруев глядел на него чуть удивленно.

— Не вижу у вас серьезного расположения к такому разговору.

Круглый с иронической ухмылкой заметил:

— Они же со Стрижовым единомышленники, — и, копируя Стрижова, подчеркнуто весомо произнес: — «Об архитектуре надо говорить, лишь стоя и сняв шляпу».

— Кстати, а где же он, Стрижов-то? — спросил Шуруев.

— Приглашен лично и персонально. Опаздывают или не пожелали вообще явиться, — ответил Круглый.

— Ну, не думаю. Вы же однокашники, кажется?

— Да, друзья юности. Сцепимся, водой не разольешь.

Ромашко, не поднимая глаз от стола, проговорил:

— Во всяком случае, я согласен со многими мыслями Анатолия Федоровича. Он очень глубоко понимает наши проблемы.

— Я никогда не забуду, — проговорила Надя, — как он меня в архитектурный поступать готовил. Гонял — спасу нет.

— Поди, говорил, что архитектура — это застывшая музыка и прочее? — все с тем же сарказмом заметил Круглый.

— А разве это не так? — вступил в разговор Сергей. — Помните, у Гоголя: «Архитектура — это тоже летопись мира».

— Когда Микеланджело спрашивали, кто он, — в раздумье заметил Ромашко, — тот отвечал: архитектор. Хотя был и архитектором, и скульптором, и живописцем. Так что я тоже за то, чтобы к архитектуре относиться как к самому высокому искусству. Это хорошо понимали наши предки.

Круглый перебил его:

— Напоминаю вам изречение вашего Хайяма:

Душа ни тайн вселенной не познала, Ни отдаленной цели, ни начала, В своем сегодня радость находи, Ведь не воротишь то, что миновало.

— Ну, Глеб, ты что-то в миноре, не в духе своего юбилея выступаешь.

— Почему же не в духе? Реально толкую о сути вещей.

В их разговор вклинилась Нонна Игнатьевна:

— Не знаю уж, как там насчет отдаленных целей, но древние, да и не только древние, а вообще предки были не дураки. Жить умели. Зайдешь в любой старинный особняк — глаза разбегаются от всего, что окружает.

Надя с иронической улыбкой заметила:

— Ну, опыт предков у нас кое-кто усвоил основательно.

Круглый, мельком взглянув на нее, бросил Сергею:

— Зловредная жена у тебя будет, коллега.

Сергей повернулся к Наде:

— Слышала?

— И слышала, и согласна. Не зря же тебе советую — не спеши.

Круглый поднялся:

— По праву именинника предлагаю тост: за Вадима Семеновича, за нашего любимого шефа. И за чудесную его подругу Нонну Игнатьевну.

— А почему же так, скопом? — удивленно подняла брови Нонна Игнатьевна.

— И правда, — виновато приложив руки к груди, согласился Круглый. — У нас еще все впереди. Разделим эту чудесную пару. За Вадима Семеновича!

— За Вадима Семеновича, — поддержала тост Полина, — и в его лице за служителей муз — за тех, кто дарит людям красоту.

Когда наступила пауза, Ромашко, давно уже сидевший молча, мечтательно проговорил:

— Да. Есть счастливчики, которые это умеют. Видел я как-то дом Корбюзье в Марселе. У меня было такое ощущение, что архитектор идет рядом со мной, весь его замысел был ясен. Он — и философ, и художник, и конструктор, и все, что он хотел выразить, — все было видно.

Круглый лениво ухмыльнулся:

— Дайте нам карт-бланш, мы тоже сварганим такое, что все ахнут. Но ножки протягиваем по одежке.

— Именно. Золотые слова, — поддержал его Шуруев.

— Вот-вот. Сварганили бы, — сердито проворчал Ромашко. — Достаточно в свое время «наварганили». Вон сколько пятиэтажных скворечников по стране стоит.

— А чем они вам не нравятся? — в упор глядя на Ромашко, спросил Шуруев. — Между прочим, за эти «скворечники» некоторые наши коллеги звания лауреатов получили. А тысячи людей благодарны им за то, что из бараков переехали.

— О лауреатстве знаем, — раздался голос Сергея. — А вот насчет благодарности… Про одного из авторов этих домов говорят так: «Он тот, кого никто не любит и все живущее клянет…»

Наступила пауза.

Круглый мотнул на него колючий взгляд, хотел сказать что-то резкое, но смолчал.

Ромашко, ни на кого не глядя, весь во власти своих мыслей, произнес:

— Мало мы задумываемся над тем, чтобы действительно достойно отразить свое время. О потомках мало думаем.

— Потомки, потомки… Они о нашем времени будут судить по столице, а не по Приозерску, — ворчливо заметила Полина.

— Извините, Полина Дмитриевна, но это не совсем верно, — не согласился Ромашко. — Разве Псков, Суздаль, Владимир, Новгород со своими памятниками архитектуры нам менее дороги? Так что хорошее и Приозерску не повредит.

Шуруев шумно вздохнул:

— А я бы советовал помнить народную мудрость: лучше синица в руках, чем журавль в небе. И поелику сил хватает — трудиться, не забивая голову несбыточными химерами. Вот сейчас я сижу с вами, а чертежная доска, как магнитом, меня притягивает.

Всплеснув полными руками, Нонна Игнатьевна зачастила:

— Уж так работает, так работает — на износ. Боюсь я за него, ужасно боюсь. Допоздна в институте, а приедет домой — опять за стол. И до ночи. И во сне — опять то же: какие-то совещания проводит, шумит, кричит, обсуждает что-то… Я уж подушку на голову кладу, чтоб уснуть.

— Да, Вадим Семенович, — проворковал Круглый, — уж очень вы того… себя не бережете. А Шуруев ведь еще нужен, очень нужен.

Раздались возгласы:

— Беречь надо себя, Вадим Семенович. Беречь.

— Доверяйте больше подчиненным, — многозначительно пошутил Круглый.

Шуруев запротестовал:

— Начинается критика тамады. Это недопустимо. Давайте-ка лучше песню.

— И правда, — поддержала его Полина. — Целый вечер — одни прения. — И сама запела:

Когда умчат тебя составы За сотни верст в далекий край, Не забывай своей заставы, Своих друзей не забывай…