Николай Сизов – Зачем мне этот миллион? (страница 23)

У ПЧЕЛИНА

Стрижов понимал, что после их последнего разговора с Полиной, который конечно же стал известен руководителям института, ему надо как-то решать свои служебные дела. Обстановка в институте тоже требовала этого. Он не был честолюбив, обычно чурался каких-либо шумных историй, вовсе не собирался быть в центре внимания кого бы то ни было. И тем не менее произошло так, что последние события вызвали в институте бурную и уже не утихающую реакцию. О них судили и рядили во всех комнатах и на всех лестничных площадках. Кое-кто одобрял остракизм, которому подвергли его Круглый и Шуруев, видя в этом твердость руководства, но большинство работников института относилось ко всему происшедшему явно отрицательно. Выходит, критиковать проекты начальства нельзя? Но такие явления уже анахронизм, дела давно минувших дней. В наше время это выглядит по меньшей мере странно.

Стрижов продолжал выходить на работу, занимаясь какими-то мелкими, техническими делами. Конечно, это его беспокоило и удручало. Но не меньше заставляли нервничать излишние знаки внимания сослуживцев. Это паломничество людей с выражением сочувствия ставило его в ложное положение, вызывало досаду и подталкивало Анатолия Федоровича к принятию каких-то решений.

Шуруев тоже хорошо знал обстановку в институте и каждый день спрашивал то помощника по кадрам Величко, то Раису Львовну — не приходил ли Стрижов. Он хотел, чтобы закончилась наконец вся эта история. Согласие Стрижова работать в группе Круглого Вадим Семенович предпочел бы любому решению. Но тот окончательно отверг это предложение. Он, видимо, принадлежит к числу людей, которые свои принципы ставят превыше всего. Но это значило, что ему, Шуруеву, следует показать незыблемость своих принципов. Иначе люди будут смеяться над ним, директором института.

Узел этот должен быть так или иначе разрублен.

И вот Стрижов у Кирилла Величко. Молодой, розовощекий помощник директора по кадрам сидел в своем застекленном кабинете и бережно пощипывал рыжеватые и тощие усики. Он жестом указал Стрижову на стул:

— Обсудим, Анатолий Федорович, ситуацию. Как вы намерены поступить? Работать у нас будете или есть какие-либо другие планы?

Стрижов понимал, что Величко говорит не свои слова, а выполняет поручение руководителей института. И потому отнесся к ним со всей серьезностью.

— Вот что, товарищ Величко. Уходить я пока не собираюсь. Работу буду выполнять любую, какую поручат. Думаю, что мера наказания, которую избрали для меня, лишив каких-либо заданий, неразумна. Есть же у института задания и кроме тех, что выполняет группа Круглого. Не очень это мудро со стороны руководства. Что касается дальнейшего, кое-какие планы есть. Но для того, чтобы прояснить некоторые обстоятельства, мне надо несколько свободных дней. Съездить надо в столицу. Если можете, оформите мне три-четыре дня. Без оплаты, конечно.

— Думаю, затруднений этот вопрос не встретит, — солидно проговорил Величко, зная, что начальство будет только радо отсутствию Стрижова, — напишите заявление. Думаю, оформим.

Как только за Стрижовым закрылась дверь, Величко позвонил Шуруеву и доложил о беседе со Стрижовым. К концу дня в вестибюле уже висел приказ об отпуске инженера Стрижова на семь дней без сохранения содержания.

Вечером Круглый был у Шуруева.

— Что за новый фортель у нашего Дон-Кихота? Почему вдруг отпуск?

— Поедет, наверное, выяснять возможности, где приложить свои таланты. И хорошо. Затянулось у нас с ним. Уже партийное бюро вмешалось. Требует, чтобы я кончил игнорировать коммуниста. А что я — нянька? Мне сейчас не до благотворительности. От других забот голова кругом идет.

— Что ж, пусть выясняет. Скатертью дорога. — Потом вдруг спросил: — Нам у Пчелина-то когда надо быть?

— В пятницу.

— А сегодня вторник. Времени достаточно. Как бы этот Стрижов не попал к нему раньше. Замусорит академику мозги своими идиотскими сомнениями.

Шуруев задумался.

— Мысль эта что-то мне в голову не пришла. Ну, а если и так, то Пчелина не проведешь, разберется.

— Так-то оно так. Но они ведь на какой-то там почве хорошо знакомы.

— Почва самая святая. Пчелин и отец Стрижова воевали вместе.

— Вот видите. Может и порадеть академик по знакомству. А в нашей проблеме его епархия — главнейший порожек.

— В Пчелина я верю, Глеб Борисович. Верю. Хотя время всех меняет.

— Вот именно. Поеду-ка я к Пчелину на предварительную беседу.

— А что? Может, ты и прав. Береженого, как говорится, и бог бережет. Поезжай. На официальном-то заседании всего не скажешь, а при личной беседе — другое дело. Только на Стрижова ты не очень тень наводи. Он его хорошо знает.

Круглый не ошибся, предположив, что Стрижов постарается попасть к Пчелину. Анатолий Федорович давно уже собирался это сделать, но все откладывал. Теперь же эта встреча была очень нужна. Печать уже трубила о начале работ по Зеленогорску, а ведь именно с прицелом на эту крупнейшую стройку Стрижов и корпел над своим проектом бесколонного, ангарного корпуса. Неделю назад он послал Пчелину кое-что из материалов, и очень хотелось знать его мнение. Да и по поводу приозерской истории надо бы посоветоваться. Хотя и пошли разговоры, что к представленному проекту в республике отнеслись холодновато, разработки институт все же ведет. Неужели так никто в это и не вмешается? Он позвонил Пчелину, и тот назначил встречу.

Зоя встретила его приветливо, как старого знакомого. Но через секунду она уже была «на службе», вела себя деловито, сдержанно.

— Садитесь, Анатолий Федорович, и подождите немного. Михаил Васильевич вас скоро примет.

Стрижов улыбнулся.

— А что это ты, Зоя, так официально со мной? Зазналась, что ли? Надя мне как-то об этом говорила, только я не поверил.

— Не разыгрывайте меня, Анатолий Федорович. Надя не могла сказать такое. А с вами я… ну… как полагается на службе… — И сказано это было так серьезно и значительно, что Стрижов поспешно согласился.

— Да, да, конечно.

— Вот вам журнальчики. Почитайте.

Минут через пятнадцать — двадцать Стрижов показал на часы:

— Долгонько академик заставляет ждать.

— Он просил извинить его. В какие-то чертежи углубился. Я бы вас кофе угостила, да вчера мы с Михаилом Васильевичем поздно засиделись и уничтожили наши запасы. А хозяйство только заводим. Сами знаете, совсем недавно академия к жизни-то возродилась.

— Да. Неисповедимы пути господни. Взбрело тогда кому-то в голову — и под корень нашу академию. Строить стали в десятки раз больше, а архитектурный центр вдруг оказался ненужным.

— Субъективизм, Анатолий Федорович, явление далеко не прогрессивное.

Стрижов усмехнулся.

— Ну, Зоя, ты растешь не по дням, а по часам.

— Михаил Васильевич научит уму-разуму. Раз, говорит, работаешь в академии архитектуры, изволь быть на должном уровне. Вот я и стараюсь.

Стрижов вновь посмотрел на часы.

— А не пора ли, Зоя, все же Михаилу Васильевичу напомнить.

— Напомнить, конечно, можно. Только…

— Не любит?

— Очень. Надо, говорит, уметь отличать занятость от бюрократизма. Но рискнем. — И Зоя, мельком оглядев себя, пошла в кабинет Пчелина.

Стрижов не любил ожиданий в приемных, считал, что это идет не от занятости некоторых руководителей, а от их неумения спланировать время, от невнимания к людям. Правда, за Пчелиным такого до сих пор не водилось. Но, может, он тоже не устоял перед этими привычками? «Ну ладно, наберемся терпения, — с легкой досадой думал Стрижов, — но спросим, что это значит. Эх, если бы не было большой нужды в этой встрече. Передал бы сейчас приветик через Зою — и был таков. Но придется ждать».

Инженер Стрижов и академик Пчелин действительно были знакомы, и знакомы давно.

С самого начала войны и до последних ее дней офицеры советской разведки Михаил Пчелин и Федор Стрижов выполняли особые поручения командования в тылу врага. До победы оставалось уже совсем немного времени, когда их группа попала в кольцо фашистов. Документы, которыми она располагала, были предельно важны, их надо было во что бы то ни стало переправить за линию фронта. Командир группы Федор Стрижов передал Пчелину планшет и приказал выходить. Пчелин не хотел оставить друга. Спор был отчаянный, но короткий — кольцо немцев сжималось. Стрижов с тремя бойцами затеял отвлекающий неравный бой с передней цепью, а Пчелин прорвался и скрылся в лесу. Скоро по двум глухим гранатным взрывам он понял: схватка кончилась.

Верность той дружбе Пчелин пронес сквозь все годы. Первое, что он сделал после войны, — нашел в Приозерском детском доме сына Стрижова, Анатолия, и забрал его к себе. И только когда парень уже сам пошел по жизни — счел свой долг перед фронтовым другом выполненным. Анатолий глубоко был привязан к Пчелину за его заботу о нем в те трудные годы, за верность памяти отца.

Встречались они редко, но, если встречались, рады были оба, говорили долго и обо всем, спорили, ссорились, опять мирились. И хотя Пчелин был почти вдвое старше Анатолия, разница в возрасте не чувствовалась.

— Слушаю вас, Зоя, — Пчелин поднял голову от бумаг. — Хотите сообщить, что товарищ Стрижов заждался и нервничает. И что это похоже на невнимательность со стороны академика. Так?

Зоя смутилась.

— Почти все так, Михаил Васильевич. Вот только насчет невнимательности… Вы это сами… Такого я говорить не собиралась.