Николай Сизов – Трудные годы (страница 73)

Ширяев хоть и обещал говорить кратко, но речь его длилась уже с полчаса. Он повторялся, перескакивал с одного вопроса на другой, вновь возвращался к сказанному, но чем дольше говорил, тем больше голос его накалялся гневом, какой-то неистовой мрачной решимостью. Он еще не слышал ничьих выступлений. Ему не высказывали возражений, но он уже спорил, громил, крушил своих противников. Пусть знают — он, Ширяев, приехал сюда не просто указать обкому на какие-то рядовые недостатки. Нет. Сам товарищ Маленков сказал, что ветлужские выкрутасы переросли в нечто большее, чем ошибки. Здесь уже пахло антигосударственной практикой, отходом от указаний и от самой линии ЦК. А это уже не шутка. Это, если хотите, событие чрезвычайное. Вот почему так порывисто, так гневно говорил Ширяев, так непримиримо он смотрел в зал, испытующе вслушивался в каждое слово, в каждую реплику участников заседания.

Когда же он заговорил о хозяйственных итогах работы области — голос его стал полон сарказма.

— Урожай зерновых — десять — пятнадцать центнеров. Пропашные с трудом натягиваете до ста тридцати, поголовье скота почти на том же уровне. А удои? Где же удои, товарищи? В общем, нахлебники вы у государства, нахлебники. Так-то вот, милые. О высоких материях толкуете, а порядок в собственной избе навести не можете. Да, да. Не можете. Кто тут виноват? Кто?

И громко, почти фальцетом выкрикнул:

— Товарищ Заградин. Да. Товарищ Заградин, как первый секретарь областного комитета. Он, то есть товарищ Заградин, к сожалению, не оправдал наших надежд. Нет, не оправдал. Не разобрался в практических вопросах колхозного производства, совершенно запутался в теоретических. Да, да, товарищи. Это прискорбно, но факт. А факты, как известно, упрямая вещь.

Наконец, призвав бюро и актив беспощадно разоблачать носителей чуждых, непартийных тенденций, вскрыть причины, приведшие к недопустимым извращениям в колхозной жизни, помочь бригаде, приехавшей в область, вскрыть болезненный нарыв на теле Ветлужской партийной организации, Ширяев сел в кресло и, не глядя на Заградина, отдуваясь, бросил:

— Ведите бюро дальше. Активнее ведите.

Заградин медленно поднялся и обратился к залу:

— Что же, товарищи, Андрей Федорович вопрос осветил подробно. Обвинения предъявил нам тяжелые. Как видите, и хозяйничали мы плохо, и думаем, и многое делаем не так. Есть о чем поговорить. Прошу высказываться.

Зал молчал. Молчал долго, напряженно, выжидательно.

— Ты вот что, милок, — вполголоса проговорил Ширяев. — Начинай-ка сам. Объясни, объясни народу. Все объясни. А потом уж и поговорим и обсудим.

Заградин выждал, когда утихнет возникший в зале шум, откашлялся:

— Я думаю, лучше вначале послушать актив.

— А я вам говорю, начинайте.

— Раз настаиваете, то что ж… Только ведь мне спорить с вами придется.

— Спорить? Что ж, спорьте. Только не забывайте, кто вы. Вы пока первый секретарь обкома.

— Помню, Андрей Федорович, хорошо помню. И однако, раз вы приехали объяснить наши ошибки, поправить нас, то придется нас выслушать. Как же иначе?

И уже обращаясь к залу, к участникам заседания, Заградин начал говорить. Подробно, обстоятельно. Каково положение в сельском хозяйстве области вообще, каковы урожаи, экономика колхозов. Говорил без прикрас, ничего не смягчая и ничего не утаивая. И хотя люди, что сидели в этом зале, не раз и не два слышали и эти цифры, и эти данные, видели собственными глазами и те районы и колхозы, о которых говорил секретарь обкома, все равно слушали его, не шелохнувшись, стараясь не пропускать ни одного слова. Ведь он говорил о делах области, а значит, и о них, здесь сидящих, ибо все, что делалось в ветлужских краях, делалось их руками, их трудом, их усилиями. И когда эти люди ночь-полночь тряслись по разбитым осенним дорогам, едучи в районы и колхозы, когда ратовали за укрупнение артелей, за посевы новых культур, когда, не зная ни часу отдыха, мотались по пашням, фермам, МТС, чтобы ускорить сев или косьбу, уборку хлебов или закладку силоса, — все они были убеждены, что делают полезное, нужное дело, выполняют задание партии… А теперь вот оказывается, они делали не то и не так. Как же после этого не слушать Заградина? Ведь они жили и работали эти два года вместе, и дела и мысли у них были одни и те же…

Заградин говорил негромко, суховато, весь внутренне сосредоточившись, как бы рассуждая, делясь с людьми своими мыслями, сомнениями, планами. Из его слов вытекало, что меры, которые обком начал принимать в колхозах, — совершенно необходимы и неизбежны. Он не скрывал этих своих мыслей, еще и еще раз убеждал людей в своей правоте, доказывал, почему надо было делать то или это, почему решали какие-то вопросы так, а не иначе. Заградин, кажется, совсем забыл, что рядом сидит Ширяев, который ждет от него совсем других слов.

Он прервал его вопросом:

— Значит, вы не согласны с тем, что я говорил? А ведь говорил я, как известно…

— Не только от своего имени. Знаю. Но что же делать? Я так быстро свои взгляды и выводы не меняю.

— И зря не меняете. На некоторые ваши мысли просто-напросто надо наплевать, как говорил Чапаев, наплевать и забыть. Совсем. Будто их не было. — И, уже обращаясь к залу, объяснил: — Товарищ Заградин на заседании Совета Министров тоже сделал несколько очень «важных открытий». Открытия эти сводятся к тому, что все у нас плохо, все черным-черно и солнышка не видно. Рассуждал, как самый отсталый, непонимающий маловер. Мы надеялись, что товарищ Заградин одумался, понял. Ан нет.

Павел Васильевич долго молчал, обдумывая, что и как ему ответить на эту реплику. Он понимал, что Ширяев произнес ее неспроста. Это была проверка — недвусмысленная и явная проверка, — как Заградин относится к оценке, которую дали его выступлению на Совете Министров. А там Берия определил его как трусливое паникерство, Каганович добавил что-то насчет мелкобуржуазных настроений, а Маленков подытожил в том смысле, что рассуждения Заградина не имеют ничего общего с политикой партии в колхозном строительстве.

Заградин подумал о том, как все осложнилось у него и осложняется все больше. Но как быть? Как он мог выступить иначе? Почему? Ведь если бы он не был уверен в своих мыслях, если бы не был убежден, что прав, он бы не стал высказывать их, эти мысли, да еще в Кремле, перед руководителями партии и страны!

— Что же, Андрей Федорович, я объясню и это. Вы совершенно справедливо упрекали нас за слабые урожаи зерна, картофеля, за малые удои. Если припомните, я утверждал то же самое!

— Но вы-то о всей стране говорите.

— Да, я считаю, что положение в сельском хозяйстве страны у нас таково, что его следует признать чрезвычайным. И сужу об этом не только по нашей области. Положение дел у соседей — и у дальних и у близких — то же самое. Картина общая. Достаточно сказать, что с сорокового по нынешний год при росте промышленной продукции почти в три раза валовая продукция сельского хозяйства по Союзу выросла всего на десять процентов… Мы находимся в плену собственной, и притом совершенно неверной, статистики. Восемь, почти девять миллиардов пудов зерна… Звучит, конечно, замечательно, но дело в том, что этого зерна у нас нет. Это же видовая урожайность, определенная на корню. А амбарного зерна, как считают опытные экономисты, значительно меньше.

— Опытные экономисты? Где это вы их откопали? Уж не в Ветлужске ли? Надо же…

Заградин переждал вспышку Ширяева и продолжал говорить. Приводил все новые и новые цифры, материалы, данные. В зале стояла такая тишина, что даже простой шелест блокнотных листков вызывал досаду. Слишком близок был для всех этот спор Заградина с Ширяевым, слишком глубоко волновал он сидевших здесь людей. По залу то и дело прокатывался то гулкий шум одобрения, то возмущенный шепот, то короткие, но емкие слова сомнений.

— Ну, а ветлужские дела, Андрей Федорович, тоже надо поправлять. Хотя мы можем сказать вам: урожаи как зерновых, так и пропашных мы несколько подняли. С кормами стало лучше. Но этого мало, очень мало. Положение в колхозах остается тяжелым. Только наши дела в значительной мере зависят от того, как будут решаться некоторые вопросы там, в министерствах и других инстанциях. Потому-то мы и тревожимся, потому-то и шумим, потому и толкаемся в высокие двери.

«Зарвался, милок, — подумал Ширяев, — сам на рожон лезет. Ну-ну, послушаем еще».

Все — и горячая убежденность Заградина, и беспощадно резкие формулировки, и непримиримость в каждом слове — все это никак не вязалось с тем, что от него ждал, чего требовал, на что рассчитывал Ширяев и что, по его мнению, он должен был говорить, руководствуясь элементарным инстинктом самосохранения.

— Что надо предпринять? — продолжал Заградин. — Многое. Надо повысить материальную заинтересованность колхозов и колхозников. Этот принцип оплаты труда у нас заброшен. Изучить и изменить нашу политику заготовительных и закупочных цен, разобраться с нормами обязательных поставок некоторых культур. Существенно подкорректировать закон о сельхозналоге, всесторонне рассмотреть проблему технической оснащенности сельского хозяйства…

Ширяев, нервно потерев ладонью бритую голову и колюче сверкнув на Заградина стеклами очков, хрипловатым, будто простуженным голосом проговорил: