Николай Сизов – Трудные годы (страница 54)
— Котлеты на плите. Младший Курганов, когда родители вышли, тяжко вздохнул и, присев на лавку у окна, пригласил к себе Максика.
— Иди, Макс, сюда. Тебе-то, брат, хорошо, тебе не достается от таких вот черствых родителей. Тебя товарищ Курганов балует. А мне, брат, попадает. Ой-ой как.
Макс не заставил себя ждать. Он, позевывая и выгнув дугой спину, вспрыгнул к Мише на колени и высоко поднял свою усатую морду. Это означало, что ему надо почесать за ушами. При этой процедуре он блаженствовал, мурлыкал на весь дом и тяжко вздыхал, когда удовольствие кончалось.
Вообще Макс, по мнению Миши Курганова, был котом необыкновенным. И Миша, пожалуй, был прав. Ну, прежде всего размеры. В Приозерье сроду не было такого огромного кота. Это единодушно утверждали все мальчишки города. Когда Макс гулял по улице, на него заглядывались и дети и взрослые. А ум? А привязанность? Об этих качествах Макса ходили легенды. Он, например, ежедневно провожал Мишу в школу. Миша идет по тротуару, и Макс бежит сзади, Миша выходит на мостовую, и Макс туда же. Когда Миша скрывался за широкими школьными дверями, Макс стремглав несся домой. Но к концу уроков он уже сидел в сквере против школы и смотрел на дверь. Увидев Мишу, щурил свои зеленые, хитрющие глаза и… ждал. Это было их секретом. Миша ежедневно покупал в школьном буфете сосиску и, выйдя из школы, отдавал ее Максу. Он показывал сосиску издалека и потом, как мог высоко, подымал руку. Макс весь пригибался к земле и вдруг одним махом взлетал в воздух, схватывал сосиску зубами, отбегал в сторону и, урча, косясь глазами по сторонам, мгновенно уничтожал добычу. Иногда дома Миша проделывал то же самое с куском мяса. Но мясо он обвязывал крепким шпагатом и, держа его на весу, дразнил кота. Макс буквально зверел. Он цеплялся за мясо и зубами и когтями, урчал, визжал, шипел, доставляя истинное удовольствие Мише и его товарищам.
Правда, эти упражнения привели однажды к довольно нежелательному происшествию. Шла как-то соседка Кургановых из магазина, в авоське у нее лежал кусок говядины. Макс в это время сидел на перилах крыльца, обдумывая какие-то свои кошачьи дела. И вдруг перед носом у него замелькала злополучная сетка с куском мяса. Он моментально принял решение и с маху прыгнул на приманку. Женщина ахнула от испуга и выпустила авоську, Максу это и нужно было, он потащил добычу под крыльцо. Но не рассчитал — кусок оказался довольно большим, да и сетка запуталась. Сия операция обошлась Максу дорого — он получил от хозяйки основательную трепку.
Вообще за ним числилось много разного рода похождений и особых свойств. Ну какой кот жрет огурцы! А Макс их обожал и ел в любом виде — соленые, свежие, маринованные. Пить воду, например, как пьют нормальные коты, он не мог, нет, он обмакивал в воду правую лапу и обсасывал ее. Молоко он тоже не лакал, как принято в кошачьем мире, а пил в буквальном смысле слова. Опустит морду в блюдце, свербнет раз-другой — и все.
Костя Бубенцов после долгих наблюдений за Максом сказал как-то:
— Знаешь, Миша, это не кот, а явление, зря ты такой талант под спудом держишь. Он, например, в цирке наверняка бы заслуженным артистом стал. Давай я его в Москву свезу.
Миша после этих слов смотрел на Костю с подозрением и это же внушал Максу.
Таков был Макс, которому сейчас жаловался на свою судьбу Миша Курганов. И Макс, видимо догадываясь о душевном состоянии своего хозяина, делал все, что мог, — он терся мордой о Мишин подбородок, легонько впивался когтями то в Мишины руки, то в коленки, мурлыкал с каким-то диким присвистом, хвастливо размахивал своим огромным пушистым хвостом.
Миша вздохнул тяжело и сел за свой стол заниматься.
…Когда Кургановы немного отошли от дома, Елена Павловна встревоженно спросила:
— Не резковат ты с ним? Ведь он еще ребенок.
Михаил Сергеевич, сдерживая раздражение и досаду, ответил:
— Нет, не резковат, даже наоборот. Теперь ему надо пуд соли съесть, чтобы в школьный коллектив войти.
Елена Павловна вздохнула:
— Побольше бы тебе надо с ним бывать. У него ведь отец — это весь свет в окне.
Михаил Сергеевич задумчиво согласился.
— Это верно, бывать с ним надо больше. Иначе упустим парня, шалопаем вырастет.
Потом они почти до самого райкома шли молча. Когда подходили к зданию, из подъезда вышла молодая женщина. Она рассеянно застегнула пальто, механически поправила белый берет, опустив голову, будто что-то ища на снежной тропе, пошла по тротуару.
— Это, кажется, Людмила Петровна?
— Да? Я ее не узнал. Что она такая сумрачная? Надо бы спросить.
Когда Людмила увидела, кто ее окликнул, она, не скрывая этого, обрадовалась.
— Ой, Михаил Сергеевич, как хорошо. Здравствуйте. Я заходила к вам, да не застала.
— Пойдемте сейчас.
— А Елена Павловна?
— Елена Павловна пойдет домой. Спокойной ночи, старушенция.
Елена Павловна шутливо заметила:
— Ах так? Старушенцию домой, а Людмилу Петровну с собой на беседу?
— А как же? Седина в голову, а бес в ребро, — шутливо ответил Михаил Сергеевич.
Войдя в приемную, Курганов весело спросил Веру:
— Верочка, чем принято у нас угощать таких посетительниц?
— В условиях райкома, Михаил Сергеевич, только чаем.
— Ох ты хитрюга! В условиях райкома. Ну ладно, давай чай.
— Итак, я слушаю вас, Людмила Петровна. Поди, о муже беспокоитесь? Вчера звонил. Живет неплохо. Грызет гранит науки. Эти семинары, скажу вам, очень нужная вещь для-нашего брата. От дел и забот отвлечешься, с товарищами повстречаешься. Так что у него все в порядке. У вас, надеюсь, тоже?
— Я к вам, Михаил Сергеевич, по делу. По личному.
— Ну, ну. Рассказывайте, что случилось?
Для Людмилы приход в райком был мучительным шагом…
Уже давно в семье Удачиных шли неурядицы.
Домой Виктор Викторович приходил поздно, в самом мрачном расположении духа, то и дело жаловался жене на беспокойный нрав и характер Курганова, на его беспощадность к людям, нежелание считаться с его, Удачина, мнением. Снятие Пухова, мягкое обсуждение дела Озерова, осуждение Корягина и исключение его из партии ожесточили Удачина, он все чаще думал, что надо принимать какое-то решение. «Может, уйти? Поехать в обком и попроситься в другой район или на какую-то другую работу? Да, но поддержат ли? Какие мотивы выставить?»
Перед поездкой на семинар он пришел особенно расстроенным и основательно под хмельком. Людмила обеспокоенно спросила:
— Что с тобой? Что-нибудь случилось?
— Да нет, ничего особенного, если не считать очередной баталии с шефом. Мне это надоело. Не могу я больше. Понимаешь, не могу.
— Но это не причина для того, чтобы приходить домой в таком виде.
— В каком таком? Чего тебе во мне не нравится?
— Многое. Например, что часто пьешь.
— Я часто пью? Да ты с ума сошла. Если я с товарищами выпью рюмку-другую, так это что, пьянство?
— С какими товарищами? Где?
— Ну это уж позволь мне знать.
— Витя, что с тобой происходит? Ну чего тебе надо? Работа большая, интересная, люди тебя знают и уважают. Работай. Так нет, чем-то ты вечно недоволен, всегда обозлен и взвинчен.
Удачин болезненно поморщился.
— Знаешь, Людмила, я хочу хоть дома не слышать этих проповедей и прописных истин. Ей-богу, я давно вышел из детского возраста и в твоих «мудрых» советах не нуждаюсь.
— Судя по тому, как ты себя ведешь, советы тебе явно нужны.
Удачин вспылил.
— Слушай, я категорически требую — не трави мою душу, не терзай меня своими дурацкими разговорами. Все это я не раз и не два слышал. Я просто удивляюсь, как ты, вроде бы умная женщина, не поймешь мое состояние? Я задыхаюсь, понимаешь, задыхаюсь. Не могу больше, понимаешь, не могу!
Людмила подошла к мужу, прижалась к его плечу щекой и тепло, взволнованно проговорила:
— Ну успокойся, Витя, успокойся. Может, я и не права. Но объясни, что с тобой делается? Ну неужели счастье в том, чтобы должность побольше?
Виктор Викторович отстранился от Людмилы и, отойдя к окну, холодно бросил:
— Ты просто дура.
— Спасибо. Но раз ты так злишься, значит, не прав.
— Плевать я хотел и на твое мнение, и на твою правоту. Осточертели вы мне все, и ты в том числе…
Людмила вспыхнула, затем побледнела и встала с дивана. Прижав руки к пылающим щекам, прерывающимся от слез голосом она проговорила:
— Ты ужасный человек, Виктор, ужасный, — и, заплакав, вышла из комнаты.
Семья была главным и единственным, чем жила Людмила вот уже почти десять лет. Она очень сокрушалась, что у них нет детей, и потому всю свою любовь, всю душевную теплоту и нежность перенесла на мужа. Видимо, это не в малой мере повредило и ему и ей. Виктор становился все более капризным и обидчивым, уверовав в беспредельное чувство Людмилы, стал беззастенчиво пренебрегать им. Отношение к жене у него, особенно на людях, стало снисходительно-ироническим.
Людмила видела это, но переживала обиду молча, редко вступая в споры. Она любила Виктора и прощала ему все. Однако в последнее время стала все чаще и чаще задумываться над своей жизнью. Что будет дальше?