Николай Сизов – Трудные годы (страница 36)

— Да уж у свиньи какой пух? — Реплику опять бросила молодуха, лузгавшая семечки. Все рассмеялись. А мрачноватый колхозник проговорил:

— Жрут они, говорят, очень много, гуси.

— Ну уж это извините. Научно доказано, что гусь кушает гораздо меньше свиньи. У нее на прирост одного кило мяса, если взять, допустим, зерно, идет четыре кило, а у гуся всего два…

Кто-то спросил:

— И что, только арзамасские гуси такие молодцы?

— Почему только арзамасские? — Отченаш, обрадованный начинающейся заинтересованностью аудитории, восторженно разъяснил: — Хороших пород много — холмогорские, калужские, псковские, уральские, крупные серые и еще много других есть.

А потом вопросов было столько, что Иван не раз вставал в тупик. Но он все равно радовался: «Ну, кажется, расшевелились…»

Собрание бригады закончилось довольно поздно. Расходясь с него, колхозники переговаривались между собой:

— Отчаянный парень этот Отченаш.

— Он просто помешался на гусях.

— Зря ты говоришь. Дело он затевает стоящее.

— Ну это еще надо посмотреть.

А в группе девчат вперемежку с песнями и шутками слышалось такое:

— Девчонки, а морячок-то ничего.

— Ничего, только вроде не совсем в норме. Гуси, гуси — других слов будто и не знает.

— А ты хотела, чтобы он больше насчет гусынь соображал?

…Под птицеферму решили переоборудовать своими силами два огромных сарая, что стояли в некотором отдалении от деревни на берегу Славянки. Здесь были склады «Заготсено», но они перебрались на правобережье, поближе к железнодорожной станции, и сараи были переданы колхозу.

— Может, техника в районе попросим? — спросил Ивана Морозов.

— Да нет. В районе, насколько я знаю, их, техников-то, раз-два, и обчелся, а ждать нам некогда. Вы не беспокойтесь, все сделаем. Голова на плечах есть, книжки тоже, да и видели мы кое-что. Сделаем… Только плотников выделите, тес и кирпич подбросить не забудьте.

Приехав с правления, Иван, торопливо обжигаясь горячими щами, пообедал и сразу же отправился в сараи. Здесь до ночи осмотрел все и замерил, а ночью почти до утра сидел за расчетами.

Утром пришли трое плотников, присланные из соседней бригады. С ними Иван уговорился довольно быстро. Труднее оказалось с печником. Печника ни в Крутоярове, ни в других бригадах не оказалось. Пришлось идти в соседнее село Краюхино. Здесь ему указали, где живет дед Юсим — единственный на всю округу печник. Кудлатый, рыжий Юсим с маленькими воспаленными глазами и белыми, как у молочного поросенка, бровками, несмотря на раннее утро, был навеселе. Отченаш рассказал ему суть дела.

— Не возьмусь, — причмокивая, будто он проглотил что-то вкусное, ответил Юсим.

— Это почему же?

— А так, не возьмусь, и все.

Иван опешил.

— Но ведь надо. Неужели не понимаешь?

— Не возьмусь, — опять промямлил старик и опять вкусно причмокнул.

— Дак почему, черт возьми?

— А так. Не интересно это мне. Я человек старый и должен свою организму сохранять. Такой теперь закон. Человек у нас самый ценный капитал.

Отченаш, ни слова не говоря, положил на стол сторублевку.

— Не возьмусь.

Иван положил еще две бумажки, решительно поднялся со стула и проговорил:

— Так завтра жду с утра.

— С утра так с утра, — ответил Юсим, словно и не было у них ни торга, ни спора.

Возвращаясь в Крутоярово, Иван думал: «Вот старый черт. Типичный сквалыга, осколок проклятого прошлого. Аж глаза загорелись, когда на столе три сотни оказались. Ну да бес с ним, важно, чтобы печи сложил».

Теперь Иван дневал и ночевал в сараях; он никому не давал покоя — то помогал плотникам, то бежал в контору к Морозову, жалуясь, что до сих пор не пришла машина с кирпичом, то дотошно спрашивал Юсима, будет ли тяга в печах и будет ли тепло в помещениях…

Через неделю Морозов заглянул на ферму. Войдя в сарай, он неподдельно удивился. Помещение было побелено, широкие решетчатые окна с фрамугами застеклены, вдоль стен два ряда секций-хлевов для гусей из чисто оструганного штакетника. В широком коридоре между ними кормушки, поилки с подставками. Все было сделано добротно, старательно.

То же самое было и во втором помещении. Василий Васильевич понимал толк в хозяйственных делах, и, как ни прикидывал, как ни старался, придраться было не к чему.

— Хотел за лазы упрекнуть, ан нет — и их предусмотрел.

— А как же? Птица в эти самые лазы будет прямо на водные процедуры отправляться.

Морозов еще раз обошел оба помещения и протянул Ивану руку.

— Вы что, уже уходите? А у меня к вам несколько вопросов.

— Не ухожу, а поблагодарить хочу.

Глава 20

ЛЮДЯМ НАДО ВЕРИТЬ

Уже более двух недель Озеров не работал. Через несколько дней после заседания райисполкома его вызвали в отдел пропаганды райкома и сообщили, что газету будет временно подписывать заместитель.

— Это как понимать? Меня что, снимают?

— Пока нет. Но лучше, если на некоторое время ты отойдешь от дел.

И вот Николай дома.

Он бесцельно бродит по квартире, берет в руки книгу, но строчки расплываются перед глазами. Часами сидит у окна, наблюдая уличную жизнь Приозерска.

Вот проехала полуторка. В кабине, кажется, восседает кто-то из знакомых. Но кто, разобрать не мог. Прошла группа школьниц. Громко смеются, разговаривают. Лица раскраснелись от мороза. Вот идет колонна новеньких тяжелых грузовиков. На бортах размашисто выведенные мелом слова: «Транзит. Мосбасс». Машины гружены станками, ящиками, тюками. Это груз для шахт.

Потом еще колонна машин. На одних надписи: «Тула», на других — «Орел», на следующих — «Курск». С мощным гулом пробегают красные и голубые автобусы, шуршат по асфальту «Победы» и «Москвичи». Неутомимо, неугомонно живет автомагистраль, один из многочисленных кровеносных сосудов страны и города. Ничто не изменилось здесь оттого, что редактор районной газеты, что называется, висит на волоске. И кажется, никому здесь нет дела до Николая Озерова.

Почти каждый день приходил кто-нибудь из работников редакции. Они видели, с каким обостренным интересом слушал Озеров их рассказы о делах, которыми жил район, и не скупились на новости… Приходил Гаранин из райкома, Мякотин заглянул на полчаса. Петрович тяжело вздыхал, было видно, что он глубоко сочувствует Николаю. И конечно, все прикидывали и так и этак, как быть ему, Озерову. Одни стояли за то, чтобы писать в обком, в ЦК, другие советовали дождаться выводов комиссии райкома. Завернул как-то Макар Фомич Беда — он приезжал в райзо и, узнав о несчастье с редактором, поспешил к нему. Вообще, случившееся с Озеровым не прошло в районе незамеченным. В отделах райкома частенько раздавались звонки, спрашивали, что случилось с Озеровым, за что освободили, где он будет работать. Когда об этом рассказали Курганову, он задумался, а увидев Виктора Викторовича, спросил:

— Говорят, актив обеспокоен судьбой Озерова?

— Друзья и приятели ратуют. У него их много.

— Когда друзей много — это неплохо.

— Ну, его-то друзей мы знаем.

— Скорей заканчивайте проверку. Что он делает? Что думает делать?

— Что делает? Сидит дома и пьет водку.

— Вы что, предполагаете или знаете?

— Да нет, точно говорю. А использовать? Не знаю, Михаил Сергеевич. Думаю, что в районе ему делать нечего.

— Ускорьте проверку. Заканчивайте.

— Хорошо, Михаил Сергеевич.

После этого разговора «дело Озерова» пошло быстрее. Его вновь и вновь приглашали к Удачину, и всегда он выходил от Виктора Викторовича обескураженный. Его поражало стремление Удачина доказать то, чего не было. Никакой пьяной оргии в Алешине не было, а Удачин требует сказать, с кем выпивал, сколько, долго ли продолжалось веселье. А заявление Пухова и Корягина? Ведь ясно же, что чепуха. Однако от него требуют признаний. Но особенно настойчиво Удачин проверял все, что касалось Олега Звонова.

— Значит, вы не отрицаете, товарищ Озеров, что находились в близких дружеских отношениях с неким Звоновым?

— Скорее в товарищеских. Работали вместе. Но, между прочим, этот самый некий Звонов хорошо известен и вам.