Николай Шундик – Древний знак (страница 11)

И опять Белый олененок уперся в камень лбом, словно искал в этом спасения от безумия. Когда очнулся, уже наступила тишина. Только шум морского прибоя казался неправдоподобно спокойным, словно морю не было никакого дела до того, что на берегу погибли его дети. Их было много, слишком много, чтобы позволили себе люди убить еще и моржиху, которая толкала носом свое мертвое дитя к воде. Один из людей было вскинул винтовку, чтобы убить и ее, но второй остановил ненасытного.

— Оставь, — сказал он, болезненно поморщившись. — Ведь все-таки мать. Нас бог не простит и за ее детеныша.

— К тому же клык у нее с изъяном, — сказал тот, кто вскинул винтовку, — пожалуй, пусть живет. Удивительно, она никак не может разлучиться со своим детенышем. И слезы текут. Надо же, настоящие слезы...

Моржиха, трубя и стеная, проталкивала между мертвых моржовых тел такое же безжизненное тело своего детеныша, и пораженные люди уступали ей путь, и было на лицах у них что-то похожее на раскаяние. Моржиха со своим мертвым детенышем наконец достигла воды, обняла его и ушла в пучину, видно надеясь, что море вернет ему жизнь.

Белый олененок оглядел мертвых моржей и, к своему удивлению, не увидел тела вожака: не знал он, как и не знали люди, приплывшие на вельботах, что стадо моржей не покидает своего вожака, даже мертвого. Моржи унесли вожака в пучину, и если они вернутся сюда, то лишь по страшному и необоримому инстинкту мести. Не знали об этом люди. Они не были профессионалами-охотниками и еще не заматерели как браконьеры. Пережив не столь уж и тяжкие угрызения совести, они начали с хрустом выламывать клыки убитых моржей.

И почувствовал Белый олененок, как у него мучительно заболели зубы. Да что там зубы — челюсти, казалось, были у него разворочены. И наполнилось страшным хрустом все его существо; потом, как ему почудилось, заполнилось хрустом все пространство острова. И показалось Белому олененку, что затрубило, застонало, завыло от боли все сущее в этом мире. Хрустели скалы, стонали от боли вечно молчащие камни. Треснула земная твердь. Даже на солнце обозначилась черная страшная трещина. А люди выламывали клыки у поверженных ими великанов и бросали добычу в вельботы. Только клыки, и ничего больше.

И еще раз Белый олененок прижал лоб к камню, словно хотел врасти в него и стать от горя таким же камнем.

А люди выламывали моржовые клыки, радостные, благодушные, счастливые: у них была завидная удача. Но едва они сели в вельботы, как вода вскипела от вынырнувших моржей. Их были сотни, стремительных, яростных, неустрашимых. Они били головами в вельботы, мстя за вожака и за тех, кто лежал бездыханно на берегу, и ревели, ухали, рычали. Перепуганные охотники не сразу опомнились, смятенно глядя на клыкастые морды моржей. А когда опомнились, вскинули винтовки. И снова загремели выстрелы. Люди мстили моржам за несколько минут пережитого страха, за свое унижение. Они входили в ярость, в упоительный азарт. Они чувствовали себя бесстрашными викингами. Они были высокого, очень высокого мнения о себе. В конечном счете они были счастливы: ну что могли сделать эти глупые бешеные существа против губительного огня из винтовок?! И теперь уже не земля, а море окрасилось кровью моржей.

Кто знает, сколько длилось бы это побоище, если бы не появился катер морского охотничьего надзора. Моржи скрылись в пучине так же неожиданно, как и появились. Но некуда было скрыться браконьерам, которых застигли с поличным. Однако они все-таки попытались ускользнуть, пустив на полную мощность свои моторы. Но катер был быстрее. И вот уже прыгнул с катера в вельбот бесстрашный человек, и дрогнули нервы у одного из браконьеров. Он был молод еще, этот удачливый охотник, который уже успел в уме подсчитать, насколько пополнятся его карманы, когда изрядная доля причитающихся ему моржовых клыков станет звонкой монетой. Он был молод, и азарт битвы с моржами еще туманил его мозг и застилал глаза прихлынувшей кровью. А главное, он не мог представить себе: такая завидная добыча уже не его. Но особенно было невыносимо от мысли, что она уже не радость ему, а зло, что моржовые клыки теперь тяжкая, неопровержимая улика. И во всем виноват вот этот сухой, уже пожилой человек с седыми висками, с орлиным носом и неумолимым взглядом. И не сдержал себя молодой браконьер, вскинул винтовку и выстрелил. И рухнул инспектор, сраженный пулей в упор.

Мария любовалась горячим озером, на которое привел ее Ялмар. Дымилось озеро, местами бурлило, словно кипяток. Мария попробовала воду рукою.

— Как раз горяча настолько, чтобы купаться, — сказал Ялмар, снимая куртку. — Я купался здесь даже зимою. Раздевайся.

Внимательно оглядевшись вокруг, Мария принялась расстегивать куртку и вдруг замерла: со стороны моря доносились выстрелы.

— Обычное дело, здесь стреляют с пятилетнего возраста. Эти люди не только оленеводы, но и отменные охотники, — пояснил Ялмар, продолжая раздеваться. — Ну, смелее!

Присев на берегу, Мария вслушивалась в выстрелы. Все тревожнее становилось от них. Тем более что было от чего гнездиться тревоге в душе Марии. Вспомнилось другое озеро там, дома, в окрестностях столицы, у которого любила отдыхать Мария.

В один из солнечных дней Мария сидела под сосной, погруженная в какое-то странное состояние полудремы, полумечты, полувоспоминания. На противоположном берегу озера, в буйных зарослях леса закуковала кукушка. И сердце Марии вдруг как бы накололось на острую иглу безотчетной тоски и тревоги. Ей даже почудилось, что в камышах озера кто-то осторожно крадется именно к ней. Вот сейчас раздвинутся камыши и...

Странно, бывает же такое предвосхищение событий: камыши действительно раздвинулись, показался нос лодки, а через мгновение предстал взору Марии мужчина, одетый только в шорты. Бритоголовый, тучный, густо заросший золотистым курчавым волосом, с короткими сильными ногами, он был похож на краба.

Вытащив нос лодки на берег, незнакомец медленно подошел к Марии. Он, видимо, оказался из тех людей, которых не мучает неказистость, наоборот, такие порой умудряются внушить, что именно в этом их безусловное достоинство: настоящий мужчина должен быть сплетенным из немыслимых узлов, завязанных самим дьяволом. Нагловатые глаза бритоголового были умны, улыбчивы, и взгляд их прежде всего говорил о том, что человек этот знает себе цену. Слегка поклонившись, незнакомец сказал по-английски:

— Извините, Мария, за мою бесцеремонность. Это идет оттого, что я не привык зря тратить время. Я знаю, что вы владеете норвежским, исландским, датским, финским, немецким, французским и, к моему счастью, английским...

— Что вам угодно? — сдержанно спросила Мария, медленно снимая очки-светофильтры. — И откуда вы меня знаете?

— Разрешите представиться. Доктор Френк Стайрон. Этнограф, антрополог, археолог, психолог, путешественник и, если угодно... охотник. Объездил всю Южную Америку, Африку, Азию. Теперь вот увлекся европейским Севером. Знаю ваши переводы на английский язык научных работ по этнографии, антропологии многих очень достойных авторов. И понял, насколько вы необходимы мне...

— Даже так?

— Именно так. Скоро я стану в Штатах директором крупнейшего института. И вы могли бы занять там весьма достойное место. А возможно, и в моей личной жизни. Разрешите присесть?

Мария не ответила, выражая свое удивление странной улыбкой. Вежливость в этой улыбке совмещалась с предупреждением не слишком забываться.

Френк Стайрон присел на свободный шезлонг и какое-то время задумчиво разглядывал Марию. Шишковатая круглая голова его словно перекатывалась то к правому, то к левому плечу; создавалось впечатление, что незнакомец искал наиболее верную точку, с которой было бы возможно разглядеть в женщине, сидящей под сосной, что-то самое главное.

— Одно у вас плохо, — наконец промолвил он, опуская веки, — у вас, Мария, необычайно сильное магнитное поле женского обаяния. Боюсь, что вас украдет у меня Голливуд...

Мария досадливо нахмурилась, можно было понять, что ее не очень трогает подобный комплимент, и тихо сказала:

— Не беспокойтесь. Ведь не считаете же вы, что я у вас уже в кармане? Если кто и залезет вам в карман, то там...

Мария не договорила, заканчивая мысль прежней странной улыбкой. Стайрон перекатил голову на широких плечах слева направо, словно бы разглядывая собеседницу теперь уже с другой стороны.

— Знаете, какое самое главное впечатление вынес я из моих долгих и дальних путешествий? Что дороги на планете Земля становятся все короче, что человек как никогда расплодился, а между тем все равно исчезает, что земной шар как бы катастрофически усох. И вот держу я его перед собой, — Френк Стайрон поднес руки к глазам, растопырив короткие, поросшие волосами пальцы, словно бы разглядывая именно то, о чем вел речь. — Так вот, держу я его в руках и думаю... надо сдуть с него прах отжившего, надо провести на нем генеральную санитарную уборку, надо оросить его волною какого-то нового миропорядка...

— Как вас понять?

— Надо прогнать с него тени, — продолжал Френк Стайрон, все еще держа перед глазами растопыренные пальцы. — Тени отжившего. Я если и охотник, то лишь на тени. Я выслеживаю их, я крадусь за ними, я расстреливаю их. Вы можете спросить: есть ли бесплоднее работа, чем охота за тенями?