Николай Шпанов – Всемирный следопыт, 1928 № 12 (страница 17)

В этот день далеко за полночь сидел Гущин у себя в кабинете, склонясь вместе с помощником-изыскателем над геологической картой местности. На его гладко выбритом черепе вздрагивали синие жилки, — в зеленоватом полусвете от абажура казалось, что это открытый человеческий мозг трепещет под напором творческой мысли. Карандаш, нервно упираясь на точках, прыгал по бумаге. И цифры снова упрямо приводили к горе, словно она была сердцем, от которого шли кровеносные сосуды в долину. Несомненно, здесь был ключ, здесь ‘был главный перекат подземной нефтяной реки, разветвлявшейся ниже на отдельные струи. Ясно, что на этом месте и должны встать самые мощные насосы. Амир со своим рабочим чутьем был прав.

Гущин медленно поднял голову. Его глаза горели огнем решения, они быстро, как сверла, впились в помощника. После небольшой паузы он коротко заключил:.

— Взорвать! — и карандашом крестообразно перечеркнул на карте то место, где была отмечена гора «святой» Биби-Эйбат…

Недель пять продолжались приготовления. Перенесли в другое место две-три сакли, лепившиеся у подножия горы. Рассчитали и подготовили место для обвала ниже по скату, устроили сигнализацию. Вызванный подрывной отряд долго возился с кремнистой породой горы, закладывая в нее удвоенные патроны.

Гущин все это время находился в большом возбуждении; не то, чтобы он сомневался в своих расчетах; нет, наука и его опыт исключали всякую возможность ошибки. Это скорее было беспокойство человека, которому люди выдали безоговорочно аванс доверия, — и потому даже тысячная доля вероятия не оправдать его взвинчивала Гущину нервы. Но внешне он почти не изменился: так же упористо, лбом вперед, держал он голову, и жест его, как всегда, был медлительный, мужичий, унаследованный от предков. Только на челюстях выступили по два желвака с каждой стороны: челюсти были железно сжаты, да в глазах горел глубокий огонь…

Был и еще один человек на промыслах, который тоже был возбужден предстоявшим. Но возбуждение его было какое-то праздничное. Он часто бегал к горе и внимательно смотрел на приготовления. Лицо его, цвета обожженной глины, вспыхивало тогда ослепительной полнозубой улыбкой, и далеко разносилось торжествующее:

— Га-га-га!..

Это был Амир. Его ожидание обострялось чем-то неладным, творившимся в соседнем селении Шихове. Все чаще и в самое неурочное время там скрипели двери. К ночи собирались кучки народа, слышались плач и причитания о «праведнице» Биби, о великом землетрясении, о конце мира…

Он и сам еще так недавно не ждал иного света, кроме как с неба. Но теперь в школе для рабочих он узнал такие вещи, которых не забудет до смерти; они ослепительным лучом осветили все закоулки его темного мозга и перевернули там вверх дном все, что было расставлено отцами. Он еще толком не разобрался во всем, но сердце уже было на стороне открывавшегося. Только нужно было убить в себе последние колебания, нужно было внешнее сильное доказательство для его впечатлительной натуры. Амир и обрадовался горе. Она выручит! Взлетит или не взлетит? Затрясется ли земля, как говорят люди?..

В назначенное для взрыва утро он не первый пришел к горе — робким табуном там уже сбились женщины. Они походили скорее на толпу обреченных призраков из дантовского ада — до того мрачное зрелище представляли они в своих длинных черных покрывалах, из-под которых мертвенно бледнели спрятанные лица. Это были забитые существа, которые пришли сюда, чтобы увидеть чудо и кару…

Невдалеке от них собиралась другая толпа. Здесь мелькали бодрые молодые лица, открытые навстречу людям и солнцу. Ярко-расшитые тюбетейки и красные повязки празднично расцветили пригорок с этой стороны.

Это были два мира, вставшие лицом к лицу. Взоры и тех и других тянулись к горе, но то, что готовилось, для одних было святотатством, а для других — порывом в будущее…

Впереди хлопотали рабочие над последними приготовлениями. У некоторых из них брови были насуплены, и глаза упорно смотрели в землю: в душе у них происходила тяжелая борьба. Но уйти в сторону им было уже стыдно.

Утро шло из-за моря. А море было суровое, стальное. Внизу, на прибрежье, серовато громоздились вышки, леса, решетки, трубы, переходы, лестницы, — похоже было на гигантскую стройку невиданного образца. И над всем этим поднимался клык «святой» горы, окровавленный первыми брызгами солнца.

Последние минуты, быстро семеня ножками, подбежали к назначенному сроку. Несмотря на общее ожидание, все началось как-то неожиданно. Сначала земля, как старушка, устало и длинно охнула. В следующий момент гора едва уловимо качнулась и как будто слегка повернулась вокруг своей оси. А затем, словно застыв в раздумье на какую-то долю секунды, она оглушительно рухнула могучим каменным каскадом. Столб пыли метнулся под небо и непроницаемо окутал чудовищный развал. Почву под ногами передернуло, и черные фигуры с воем, в смятении повалились на землю. А рядом раскатилось ликующее, победное «ура».

Когда облако пыли ветром оттянуло в сторону и подрывники установили безопасность, рабочие двинулись к месту взрыва. Некоторые из них не могли преодолеть суеверного страха: глаза их все еще чего-то ждали, блуждая по сторонам.

Амир был тут же. Он ликовал.

Грохот взрыва был для него освобождением: ему стало совсем легко. Он зорко и ревниво следил теперь по сторонам, зная, что суеверия живучи.

Вот соседняя спина воровато гнется, и человек, трусливо оглядываясь, быстро завертывает какой-то комок в сдернутую с головы повязку. Амир знает эти «святые» кусочки, их оскорбительную власть над людьми, и в два прыжка он — около соседа. Но человек ощерился на него, как волк, и в глазах у него набухала мутная злоба. Амир отступил. Он понял, что через эту немощь сразу не перешагнешь. И его радость от этого не потускнела. Он шел по каменной россыпи, крепко надавливая ногами, и гордо сознавал: гора «святой» Биби-Эйбат посторонилась перед дерзкими людьми, обновляющими мир!..

Селение Шихово — на древних местах, преданиями освященных. Еще лет шестьсот назад у чтимых могил люди построили мечеть, около которой поселилось много шейхов[43]), откуда и повелось название селения. И до сих пор мутный дурман поклонения и заоблачных надежд притягивает сюда сердца людей; особенно властвует он над женщинами. Имам[44]) Риза охотно помогает им приносить их скудоумные жертвы — недаром у него такая холеная борода и шелковый халат.

Коренное население — тюрки. Но прикаспийская полоса за долгие века видала много разных людей. И сейчас на промыслах, кроме русских и местного населения, — много персов, есть армяне, грузины, даже казанские татары.

Приземисто громоздятся по серовато-пепельному склону серые кубики саклей. Словно подслеповатые старушки, недоверчиво щурятся они на резвые и младенчески свежие шеренги рабочего поселка и обреченно зевают вонючими ртами-дверьми.

Амир жил в селении, в дальнем ряду. Каждый день после работы в набухшей мазутом рубахе он шагал по каменным ступеням и закоулкам к своей лачуге. Привычное и скудное не привязывало сердца. Его тянуло опять вниз, в школу и клуб, туда, где высокие светлые комнаты, где звучат волнующие слова. Ни Амир, ни его предки никогда раньше не видали этого даже и во сне. Раньше Амир был просто жалким инородцем, дикарем, а теперь он стал человеком, он может входить в эти большие светлые дома и сидеть за резными тяжелыми столами. «Почему не видят этой разницы все, все до одного?» — недоумевал Амир, и ему хотелось крикнуть на весь мир об этой простой и очевидной истине…

На другой день после взрыва Амир особенно торопился на собрание рабочих, на котором должны были говорить о горе. Он возвращался обычной своей дорогой. Внезапно до слуха его долетели странные завывающие звуки. Он повернул за угол. Вой стал сильнее. Он обошел еще несколько лачуг и вышел к сакле, перед которой неистовствовала толпа, состоявшая преимущественно из женщин. У многих из них на руках и у подола были дети. Зрелище напоминало картину «Благословение детей Христом». Те же плоские крыши, горячие камни, пыль и у порога — толпа истеричных женщин, требующих чуда; те же вопли, стоны, кликушество и те же дети с трахомой на глазах и струпьями на теле.

— Огню и мечу! Горе неверным!.. — неслось из толпы…

— Великая праведница!..

— Алла иль Алла[45])… Покарай, покарай!..

— Пустите! Моего, моего!..

На пороге сакли Амир увидел того самого человека, который накануне что-то поднял среди камней. Амир с трудом протискался к двери и заглянул внутрь. Там на каменном полу был разостлан ковер, на котором восседал имам Риза. Его чуть тронутая серебром, волосок к волоску, борода шелковистым каскадом падала на грудь. На голове сияла белоснежная чалма. Имам простовато вращал глазами по сторонам. Но по некоторой напряженности позы за этой простоватостью можно было уловить преднамеренность. Перед имамом на подушке лежал продолговатый предмет, завернутый в платок. Имам подвинулся к двери.

— Алла иль Алла… — начал он, и толпа притихла.

— Правоверные! — продолжал Риза. — Сегодня земля доведена до зенита неба— перед нами чудесное знамение праведницы Укейма-Ханум! До нашего носа долетают благовония садов Аллаха! Слушайте, правоверные!