Николай Шпанов – Всемирный следопыт, 1928 № 12 (страница 14)

— Смею доложить, — степенно заговорил старый рыбак, — шхуна эта — ни к чорту, потому не только бимсы[26]) сгнили и шпангоуты[27]) расшатались, но и парус попрел… Ежели в море итти на таком корыте, это все равно, что под пулю стать. Просим доложить начальству…

Румын оглянулся на бак, где в напряженном ожидании стояли рыбаки, и что-то крикнул часовым. Один из них, подбежав, ударил рыбака прикладом в спину. Дядя Матвей тяжело упал на грязные доски палубы. Кряхтя поднялся он на ноги и угрюмо поплелся на бак к бледным от бессильной злобы товарищам.

— Будь вы прокляты! — крикнул старик. — Пропадем мы, братцы, ежели дрейфу дадим! Румыны потопить шхуну хотят, а с ней заодно и нас. Авось, они промахнутся. Я поведу судно, а вы, ребята, не подгадь! Может, посуда и выдержит…

— Куда там!.. Как черепок, ко дну пойдет! — выкрикнул смуглый грек Ставро.

С моря раздались протяжные гудки. Оглянувшись, рыбаки увидали с правого борта буксир, поспешно приближавшийся к шхуне.

— С чего это к нам прет буксир? — удивленно пробормотал Николай, худощавый, жилистый парень.

Пароходик подошел. Рыбаки в ответ на крики капитана приняли конец с буксира, втянули его через боковой клюз, закрепили на кнехтах и выбросили кранцы[28]).

По трапу, перекинутому на «Незабудку», поползла на судно серая человеческая масса. В этом потоке, заполнившем всю палубу и состоявшем преимущественно из женщин и детей, потонула небольшая кучка рыбаков. С недоумением они наблюдали посадку незнакомых людей, охраняемых жандармами. На палубу спешно выгружались мешки галет[29]) и боченки с пресной водой.

Вслед за странными пассажирами на палубу шхуны вскочило несколько матросов с буксира. Они проворно накинули трос на носовые кнехты «Незабудки», для крепости закрепив конец за мачту, после чего вместе с охраной покинули шхуну.

Буксир, вздрогнув потертыми боками, рванулся вперед. Рыбаки по команде Матвея начали выбирать якорь. Наступал день. Над городом гасли огни фонарей и прожекторов. Несколько военных судов спешили в бухту. На сигнальной мачте ветер трепал штормовые знаки… Буксир натянул канат, и «Незабудка», зарываясь носом во встречную волну, двинулась за ним…

Целый час пыхтел буксир, таща за собой шхуну. Когда берега Констанцы начали затягиваться синью тумана, пароходик остановился. Команда буксира «выбирала» трос, освобождая дряхлую шхуну. Прокричав прощальный привет сиплой сиреной, буксир направился к городу…

«Незабудка» беспомощно повернула форштевень в сторону убегавшего буксира и оставалась в том же положении. Матвей энергично крикнул:

— Никита, ступай на штурвал! Курс— норд-ост.

Ставро, Николай и остальные бросились к мачтам. Рыбаки, привыкшие к опасностям, дружно работали, ставя паруса. Вскоре «Незабудка» неповоротливо сдвинулась с места и пошла на бейдевинд.

Грязные серые тучи бесформенными пятнами плыли по нависшему небосводу. Море, покрытое беспокойной зыбью, глухо ударялось в ветхие борта «Незабудки». На палубе все чаще раздавались судорожные рыдания женщин и проклятия мужчин…

Чем сильнее и холоднее становился ветер, тем тревожнее хмурились изможденные лица людей, вырвавшихся из застенка сигуранцы. Растерянные, перепуганные, ежась от холода, тесно прижавшись друг к другу, сидели эмигранты и «политические» румыны. Взволнованно глядели они на свирепо вскипавшие волны, на шатающиеся мачты и заплатанные, почти на глазах расползающиеся паруса.

Ветер скачками ударял в скулы судна, и оно, круто заваливая бортами, все чаще зарывалось форштевнем в волны. Соленые брызги разносились по палубе, усиливая и без того пронизывающую сырость зимнего утра. Старый рыбак не без жалости глядел на полуодетых людей.

Убедившись, что шхуна движется вперед, несмотря на встречный ветер, и что команда зорко следит за парусами, дядя Матвей надвинул на брови ушастую шапку и, облокотившись о фок-мачту, обратился к продрогшим пассажирам «Незабудки»:

— Товарищи и граждане! — начал он и… запнулся. Непривычно было старому рыбаку говорить перед толпой. Долго не мог он вымолвить ни слова. Наконец махнул рукой, сжал волосатые кулаки, погрозил в сторону чуть синевших с левого борта румынских берегов и хрипло выкрикнул: — Что и говорить, а дело наше не тово!.. Чтоб им подохнуть, этим румынам!.. Засадили нас в битую посудину… Выдержит шхуна — наше счастье, не выдержит, врать не стану — крышка!.. Каюк!..

Дядя Матвей ударил кулаком по мачте:

— А все-ж-таки пока что плакать зря нечего! Вот на зло им выплывем! Слушать команду! Я здесь командир! Перво-наперво всех баб да детей — в кубрик. В тесноте, зато в тепле будут. Потом, кто посильней да расторопней— в помощь команде! Помогать парус тянуть. Троим за провиантом и водой следить. Всех на паек… А еще… ежели кто команду слушать не будет да супротив командира пойдет, да… Ну, ладно, шевелись! К ночи штормяга будет…

Матвея напряженно слушали. За его простыми словами чувствовалась большая внутренняя сила, заставлявшая всех подчиняться его воле.

Старый рыбак неспеша направился к рубке, открыл дверь и стал впускать в в кубрик измученных женщин, детей и тех из мужчин, которые казались наиболее слабыми. Вскоре тесное помещение кубрика, рассчитанное на судовую команду, наполнилось до-отказа. На палубе оставалось еще человек двадцать пассажиров.

Матвей деловито направился к камбузу[30]) и поместил туда часть продрогших пассажиров. Затем он открыл один из трюмов, на дне которого валялись обрывки канатов, парусины и клочки соломы, и предложил остальным временно устроиться там.

К рыбакам примкнули трое моряков с погибшей у берегов Румынии советской шхуны и двое бессарабцев, осужденных за пропаганду. Закипела работа…

Раздав пассажирам и команде по две галеты, дядя Матвей собрал вокруг себя рыбаков и стал с ними совещаться, как быть дальше.

Не было никакого сомнения, что шхуна не в состоянии выдержать сильный шторм. Даже при таком ветре попревшие паруса кой-где уже разорвались и грозили быть порванными в клочья, как только заревет шторм. Жуткий стон переборок, дрожание бортов, временами резкие звуки трещавших мачт — все это заставляло Матвея весьма тревожиться за жизнь команды и пассажиров…

Начался обмен мнений. Некоторые предлагали направиться обратно к румынскому берегу и высадиться вдали от Констанцы. Это предложение было отвергнуто, так как всем известны были случаи расстрела румынскими пограничными постами советских судов, потерпевших аварию.

Бессарабцы советовали итти к плавням Дуная, где легко можно было скрыться в камышах, а затем оттуда направиться в Бессарабию. Им доказали, что и этот план неосуществим из-за румынских мониторов[31]), стерегущих устье реки. Один из рыбаков предложил держаться ближе к обычному пути судов, идущих из Константинополя к крымским берегам, чтобы встретить торговый пароход.

Последним говорил дядя Матвей. План его был прост. Не выходя далеко в море, держать курс на север — на Одессу, а в случае шторма направиться к Румынии и выброситься на берег.

Старый рыбак не отступал от своего решения, и вскоре остальные с ним согласились. Весело улыбавшийся Никита сильнее налег на штурвальное колесо.

— Эх, дядя Матвей, добраться бы. нам до Одессы, я бы румынам припомнил эту шхуну! Гробы и те плотнее сколочены, а тут держишься за штурвал, а со спиц труха сыплется…

Матвей ничего не ответил. Он внимательно оглядывал мачты «Незабудки». От холодных брызг и влажной пыли, несшихся с моря, паруса разбухли и своей тяжестью увеличивали неустойчивость судна, кренившегося то вправо, то влево.

Матвей прошел на бак и заглянул в рубку.

В тесном кубрике на голых доскам коек пугливо жались женщины и дети, прислушиваясь к ударами волн о борта и к размеренному плачу переборок. Полными слез глазами глядели пассажиры на старого рыбака. Настороженность и тишина, так несвойственные матросскому кубрику, пронизывающая сырость нежилого помещения, Тонущий кашель седобородого старика-эмигранта, дрожавшего в летнем пальто, — все это заставило Матвея сосредоточенно нахмуриться. Он чувствовал себя центром общего внимания и надежд, и от этого сознания у него болезненно сжималось сердце.

— Товарищи, потерпи! Ежели таким ходом будем итти, то завтра к утру аль к обеду прибудем в Одессу. А там наши покажут румынам, как над людьми измываться! Держись дружно! У кого лишняя одежка есть, дай старику, — слышите, как кхекает! Эй, отец, ложись-ка сюда на койку, потеплее будет.

Дядя Матвей помог старому эмигранту улечься на койке и, сделав еще несколько распоряжений, вышел на палубу.

Ветер крепчал и дул порывами. Матвей приказал команде поставить покруче паруса и, лавируя то правым, то левым галсом, напрягал все усилия, чтобы не потерять курса, взятого на норд-ост.

Несколько часов работали моряки над парусами, дрейфуя по вспененным волнам. С ужасом замечал старый рыбак, что шхуна почти не подвигалась вперед. Нахмуренный и озабоченный, он пощипывал ус и прислушивался к стонам такелажа…

На сером скучном небе все ниже свешивались косматые тучи. Пронизывающий ветер леденил пальцы, и замерзавшие брызги белым налетом ложились на мачты, паруса и палубу. Ни дымка на горизонте. Кругом расстилалось взбудораженное море…

Матвей с товарищами усердно тянули шкоты и костенеющими пальцами цеплялись за снасти. Старый рыбак размашисто шагал по шкафуту[32]), добродушно покрикивал на бессарабцев, впервые работавших на парусном судне, и шутил с товарищами. Приоткрыв люк трюма, он заботливо справлялся у притихших пассажиров: