Николай Шпанов – Всемирный следопыт, 1928 № 11 (страница 17)
Разгибается. Я наваливаюсь на весла. Шлюпка ускоряет ход. «Трах!..» Резкий удар и… стоп! Рулевой и я с шумом срываемся на досчатое дно. Капитану приходится хуже. Он делает изящное сальто и… плашмя падает в воду. Платает Вася хорошо, вода тепла, лодка рядом, и мы только смеемся, потирая ушибы.
Между тем над водой показывается иссиня-белое лицо. Широко открытый рот отчаянно выдавливает:
— Помо…
И голова снова скрывается. Вода кипит и баламутится, словно под нею идет ожесточенная борьба. Бледнеем. Лодка кренится на сторону. Я протягиваю весло, товарищ — берданку. Капитан вновь показывается над водой и хватается за эти соломинки спасения.
— Тяните!.. Сильнее!.. Держит!.. — истошно кричит он.
Дергаем изо всех сил. Под водой раздается странный треск, и Вася, как пробка из бутылки, выскакивает из коварных вод Ингерманки.
— Что с тобой?.. Кто держал? — испуганно любопытствую я.
— Сом… акула… кит! Почем я знаю? — раздражается Капитан, отряхиваясь от ручьями текущей с него воды. — Вообще какая-то гадость!
Смотрим с сомнением. Рулевой тщательно приглядывается к воде, опускает в нее руку, что-то тянет, надуваясь от непомерного усилия, и говорит серьезно:
— Китов здесь не водится. Это меч-рыба. Помогите! Держу за хвост!
Помогаем. Над водой показывается огромный сук тяжелой липкой коряги.
— Черный дуб! — невольно вскрикиваю я.
В прозрачной воде смутно виден гигантский круглый ствол, на который и налетела наша шлюпка. Одну из древних ветвей великана, боровшуюся с нашим командиром, мы подтащили к себе.
Инцидент исчерпан. Впрочем, нет. Брюки Васи (в объяснение таинственного треска) разодраны надвое.
Под его возмущенные чертыханья обходим едва не погубивший нашу экспедицию, погребенный на дне реки многотысячный клад. Из-под самого носа шлюпки то-и-дело взлетают пестрые кряквы. С четким клекотом уносится вдаль длинноносая цапля. Сколько здесь плавающей дичи! Охотничий рай!
«Бах, ба-бах!» — трижды грохочет берданка в руках раздевшегося для просушки платья Капитана.
Обед обеспечен.
Болото медленно отходит назад. Русло сужается, и лес вплотную зажимает его. Дуб, береза и хвойные исполины мешают свои пышные кроны над водой. Кустарник, папоротник и жимолость спеленали глинистые берега. Плывем в зеленом душном туннеле. Течение попрежнему медленное. Вода чиста, прозрачна и глубока. Весло, как правило, не достает дна.
Ингерманка почти не извивается. Прямая серебряная лента уводит нас с юго-запада на северо-восток, в самую глубь стоверстного леса.
Плывем до огненного и золотого заката, отмерив километров тридцать по неизвестной реке.
Обед и ночевка — на узкой песчаной косе, как в панцырь, закованной в воду и лес. Ох, этот лес! Средняя Россия не знает его. Только глухая тайга Сибири так же таинственна, величественна и мрачна. Богатырская колоннада стволов подпирает порталы сплошного зеленого свода. Ни кусочка неба. Ни одного луча. Как фундамент колонн, расплеснулись цветы и кустарник. Тысячелетние повалы на каждом шагу. Огромный ствол разлетается в пыльную гнилую труху от самого легкого удара. Ночь… Красные блики костра на сонной воде… Загадочные звуки лесной тьмы и справа и слева. Душное сладкое тепло гнили и жизни…
Нашего очередного часового разбудил лесник. Косматый страшный дядя забрел на огонек и долго держал нас под прицелом своей трехлинейки.
— Кто таковы? Откудова? По какому полному праву костер?..
Документы успокоили его законное недоверие. Темное лицо расплылось рассветом улыбки. Всю волнующую лесную ночь скоротал он с нами, рассказывая о медведях и лосях, которых здесь «что тараканов в избе», о том, что он уже третий год без, бабы (лихоманкой свернуло) и что сторожит он последний отмеренный квартал лесов Вотской области. Где начинается Ингерманка — лесник также не знал.
Утром пошел мелкий назойливый дождь. Растянув над шлюпкой брезент, мы поплыли дальше. Река, пролегая все в тех же лесных берегах, мелела и суживалась. То-и-дело садились на мель.
За-полдень, когда умчался, оставив за собой белые следы облаков, утомительный дождь и мы подумывали уже о возвращении или дальнейшем пешем пути — кругом развернулось новое болото. Огромное на этот раз. Справка в драгоценной трехверстке сказала нам, что мы находимся, повидимому, на границе Вотской области. Но помеченного здесь леса не было и в помине. Речка снова стала глубже; теперь она поминутно извивалась, и мы продолжали наш путь среди бесконечных полей осоки, топких кочек и липких опасных трясин. Я греб и не видел, как сидевший на носу Капитан внезапно поднял берданку.
— Стой! Кабан! — прошипел он взволнованно.
Я обернулся. Метрах в тридцати от нас утолял жажду в мутной болотной луже грузнобрюхий огромный вепрь. Грязнобурая щетина покрывала его крутые бока. Капли воды и тина скатывались на облепленные влажной землей копыта. Крошечные юркие глазки, серый упругий пятак и пара изогнутых, как кинжалы, белоснежных клыков, нависших над слюнявыми губами, смотрели и грозно и решительно. Кабан увидал нас. С минуту он стоял неподвижно, пронзительно и хищно хрюкая. Потом повернулся и нетерпеливой рысцой затрусил через болото к видневшемуся на горизонте лесу.
Пуля берданки и полная обойма моего браунинга бесцельно загрохотали вслед этому, необычайно редкому на 58-й параллели, зверю. С трудом укротил я с товарищем охотничий пыл готового пуститься в непролазное болото Капитана…
Весь день плыли дальше. К пяти часам вечера, когда лес снова обступил берега, а совершонный путь равнялся, по крайней мере, шестидесяти километрам, мы оставили в кустах шлюпку.
Ингерманка превратилась в ручей. Бойко журча, бежал, он между соснами на северо-восток. Девять с лишним тысяч шагов, отчаянно продираясь сквозь густой кустарник, шли мы вверх по течению. Лес редел и светлел. Ингерманка все уменьшалась. В начале девятого часа, когда серые крылья сумерек распростерлись над землей, а, утомленные ноги отказывались служить, цель была достигнута. Мы нашли истоки Ингерманки…
Полусгнивший сруб лесного колодца, увенчанный досчатым навесом, — вот что давало жизнь «таинственной» реке. Деревянный крест с прибитой к нему потускневшей медной иконкой осенял колодец. Вот и все.
Пусть большего и нельзя было ждать, но все же прозаичный конец пути давил горькой скукой разочарования. Мы еще не знали, что судьба готовит нам «награду»…
Было так. Отдохнув, собрав свои котомки и приготовившись к обратному пути, мы вдруг растерянно застыли на месте…
Над лесом резко и дико пронесся пронзительный гудок паровоза. Где-то совсем рядом загрохотало железо, и что-то тяжелое пронеслось вдаль. Вперегонки ринулись мы вперед и… через две минуты стояли у полотна железной дороги.
В полукилометре от нас возвышался постовой домик. Заспанный ленивый сторож легко удовлетворил наше мучительное любопытство.
— Не знаете? Откедова же вы сами-то? Ась? Аль с луны упали?.. Северная дорога, известно. От Глазова семьдесят вторая верста. А до Перми еще девяноста верстов. Что? Пермская губерния, она и есть… Колодец? Каков-таков колодец? В лесу? В лесу — свято-духов колодец. А из его ручеек текеть. Свят-ручеек прозывается. Там и воду берем… Ась? Куда текеть? А кто его знает Текеть и текеть…
Так закончилось путешествие к истокам «неведомой» реки..
ПОСЛЕДНИЙ ИЗ ПЛОСКОНОГИХ
Его имя было Угобичибугочибипаупаужиписвискививичинбул. На языке индейцев племени Плосконогих это значит: «Маленькая жирная рыжая мускусная крыса, сидящая на еловой шишке, с хвостом, волочащимся по земле». Но в школе, куда его взяли в детском возрасте, учитель назвал его Джорджем Вашингтоном Уг.
Прошло несколько месяцев, и учитель стал сожалеть о своей опрометчивости и решил переименовать его в Уолтера Москрат. Однако Уг отказался именоваться Уолтером Москрат. Он считал, что Джордж Вашингтон был великий белый вождь, обладавший множеством перьев, лошадей, жен и скальпов. Ни угрозы, ни уговоры не подействовали. Уг не откликался на другое имя и отказывался есть. Столкнувшись с таким каменным упорством, учитель сдался: Уг остался Джорджем Вашингтоном.
Учитель всячески старался приобщить Уга к цивилизации. Уг был последним из племени Плосконогих.
— Все эти Плосконогие — атависты[11]) говорил огорченный учитель. — Они так же легко сбрасывают культурный налет, как змея — кожу. Вечером в субботу он в шляре-дерби[12]) будет есть мороженое в кафе и мирно беседовать с клерками о спорте и автомобилях. А в понедельник, как ни в чем не бывало, он снова в перьях и мокассинах отплясывает священный танец племени, выкапывает из земли топор войны и жалуется, что запрещено скальпирование. Я все-таки верю, что из Уга выйдет толк; я его взял к себе малышом. Последний из племени Плосконогих будет самым лучшим. Я его выучу никогда не снимать шляпу-дерби. В конце-концов шляпа — символ культуры.
Учитель много бился над Угом. Правда, он сомневался в том, что Уг; будет выдающимся мыслителем. Но кое-какие крупицы мудрости Уг все-таки усвоил, например, что в 1492 году Колумб переплыл океан; что шестью девять— пятьдесят четыре; что бедренная кость — самая крупная в человеческом скелете, и т. д.
«Во всяком случае, — утешался учитель, — я из него сделаю американского гражданина и полезного члена общества».