Николай Шпанов – Всемирный следопыт, 1927 № 08 (страница 19)
После этого началась безумная борьба с шестью слонами, тянувшими концы веревок. Клыкастый увидел людей, и стал отбиваться еще отчаяннее. Он не умел бороться с непонятной чертовщиной, с ползучими растениями, путающимися вокруг ног и не разрывающимися. Смутно сознавая, что дальнейшее сопротивление бесполезно, Клыкастый позволил коварным врагам стащить себя с крутого берега в прохладную реку…
Так перешел Клыкастый из джунглей в занятые человеком области, где ему предстояли годы рабства.
Чудовищное сопротивление, о котором будут рассказывать у лагерных огней еще многие поколения, оказала Светлосерая. Ее нашли в укромном уголке, оберегающей малютку-слоненка, и она стала лицом против наступающих, толкнув младенца под себя. Ее окружили, но ручные слоны отступили и не захотели напасть на нее, так как она была меньше их и одна. Охотники с восхищением рассказывали потом, как напугала она самых отважных и пробилась вперед, расталкивая их широким лбом, нанося удары тяжелым хоботом. Целый час убегала она от них, и они не могли ни догнать, ни окружить ее; даже когда поражение казалось неминуемым, она прорвала линию со стремительностью тарана, и самые отважные отступили перед ее натиском. Она боролась больше, чем за жизнь, больше, чем за честь стада или свободу южных джунглей: она боролась за своего малютку, смутно понимая, что проигранная битва будет в то же время потерей любви, которую она чувствовала к беспомощному слоненку.
Ее ни за что бы не удалось взять живою, если бы она не посмотрела вниз и не заметила, что слоненок исчез… не увидела, как его уводили… С безумным визгом бросилась Светлосерая преследовать уводивших… Глаза ее яростно горели… Вдруг она ударилась со всего размаха в большие ворота хедда.
Великая облава на этом закончилась. Враги легко связали ее. Светлосерой уж не за кого было бороться…
Вечером она стояла одна под высоким деревом; на ее ноге гремела цепь. В то время, как остальные трубили и бились в цепях, она молчала с бесконечной грустью. Неясным и мертвенно-неподвижным силуэтом выделялась она на фоне лагерных огней, и люди наблюдали за нею и дивились. Затем ей привели ее малютку, серого слоненка, который резво подбежал к ней и стал настойчиво требовать молока своим крошечным хоботом…
Светлосерая медленно повернула голову. Она больше уже не желала знать своего младенца…
НА ВОЛКОВ
Когда босоногая дочурка Семена Семеновича, запыхавшись, прибежала ко мне и объявила, что ее тятя меня дожидается, я сразу же сообразил, что мой приятель вызывает меня по охотничьему делу. Предчувствие не обмануло меня.
— Опять бумажка… насчет волков, — прямо обратился он ко мне вместо приветствия.
Мой друг был, видимо, взволнован. Полученная им бумажка была отпечатана на машинке на бланке Уисполкома и имела самый внушительный и официальный вид. Гласила она следующее:
Прочтя бумажку, взволновался и я. Мы горячо принялись обсуждать ее содержание. Оказалось, что два дня тому назад трое волков гнались за ехавшей из села Дедилова учительницей, которая спаслась только благодаря быстроте лошади, карьером доставившей ее в ближайшую деревню. Повидимому, это происшествие и было причиной получения официального предписания на имя председателя союза охотников. Семен Семенович, однако, никак не хотел признать себя виновным и ответственным за этот случай.
Долго мы с ним толковали в этот вечер про волков, которых в этом году развелось особенно много. Припоминали, что еще до 1914 года во всем уезде никогда не бывало более двух волчьих выводков; в настоящее же время у Семёна Семеновича были точные сведения о двенадцати выводках в нашем районе.
Мы подсчитывали, что, если в среднем считать на каждый выводок по десяти волков, включая сюда и переярков[11]), то на территории нашего уезда должно было разбойничать не менее ста двадцати волков. Семен Семенович прикинул на счетах, что для того, чтобы прокормить эту компанию, от уезда потребуется в год никак не менее 2.500 овец или около 2.000 телят и жеребят. На самом деле, по деревням стоял форменный вопль крестьян, вследствие опустошений, производимых хищниками в стадах. Были отдельные случаи нападения волков и на людей. В одной из волостей волками был растерзан мальчик.
Правильно организованных охотничьих команд в то Бремя еще не было. Правда, месяц тому назад, Семен Семенович получил из губернии бумажку, предписывавшую воздержаться от производства охоты в наших лесах до прибытия какого-то «губернского ударного отряда волкоистребителей», и отряд этот, действительно, к нам прибыл во главе с каким-то усатым спецом, который выдавал себя за бывшего егеря великокняжеской охоты.
Губернские волкоистребители держались с большим фасоном и в разговорах с нами старались доказать, что они большие знатоки своего дела. Деятельность отряда, однако, не оправдала себя: за две недели отряд истребил в уезде громадное количество самогона; в Казанской волости эти молодцы убили одного небольшого волчонка, в другой же волости подстрелили взрослого крестьянина — загонщика.
На этом деятельность отряда и закончилась, потому что крестьяне в ударном порядке накостыляли бока как спецу, так и всему его ударному отряду.
Отряд поспешно отступил восвояси, а волчьи выводки, стронутые охотниками со своих логовов, принялись творить еще большие пакости, шатаясь по всему уезду.
В тот вечер мы с Семеном Семеновичем расстались на том, что завтра же он созовет общее собрание местных охотников для обсуждения вопроса об организации в срочном порядке облавы на волков.
Собрание было бурное. Много спорили и горячились. В конце концов, убедили приглашенного на собрание представителя от Уисполкома, что ни мы, ни наш председатель не виноваты в волчьих безобразиях, а потому мы снимаем с себя ответственность — в случае, если волкам вздумается еще раз полакомиться человеческим мясом. Мы добились от исполкома ссуды в размере 30 рублей на организационные расходы, поручили всеми уважаемому охотнику Павлу Михайловичу срочно выследить и проверить еще нетронутые с логовов выводки-, которые решено было уничтожить, дабы тем самым, с одной стороны, облегчить участь трудящихся, а с другой — покрыть себя новой славой…
Павел Михайлович в тот же день выехал на разведку. Через два дня Семен Семенович получил от него телеграмму — с уведомлением, что волки найдены в лесу Гнилушах в двадцати пяти верстах от города. Сбор охотникам назначается в деревне Тычок.
С вечера занялись мы набивкой патронов картечью, и на следующий же день выехали на четырех подводах в Тычок.
На собрании было постановлено привлечь к этой серьезной охоте лишь опытных охотников и хороших стрелков, однако, желающих и могущих обидеться оказалось так много, что ни Семен Семенович, ни Павел Михайлович не нашли в себе достаточно мужества, чтобы отказать кому следовало.
На самом деле, трудно сказать человеку, претендующему на звание охотника, что он никуда негодный стрелок, или же не годится для серьезной охоты…
А кто только не собрался на эту охоту! Всех нас собралось четырнадцать человек. Тут был и слесарь Адамов, и старичок доктор Никитский, и столяр Струев, и торговец Юрьев, и фининспектор и, наконец, вооруженный до зубов парикмахер Улыбкин. Этот последний захватил с собой пятизарядное дробовое ружье-пулемет системы «Браунинг», револьвер системы «Бульдог», великое множество патронов, кавказский кинжал, фотографический аппарат, компас и театральный бинокль. Впоследствии оказалось, что запасливый парикмахер не позабыл захватить с собою и полуторную бутылку чистого спирту. Впрочем, и у доктора Никитского болталась сбоку подозрительная дорожная фляжка, невольно наводившая на размышления, что доктора — счастливые люди, ибо им удается иной раз добыть чистого спиртику «для врачебных целей».
В дороге стало известно, что на охоту прибудет директор михайловского спиртового завода, немец Шпиллер, который самостоятельно подъедет к месту сбора. Как оказалось, кое-кто из охотников пригласил почтенного директора не без задних мыслей…
Весело было ехать. Еще веселее стало нам по приезде в Тычок, где встретивший нас Павел Михайлович объявил, что ему удалось проверить в Гнилушах не тронутых волков, которых оказалось одиннадцать, включая стариков, молодых и переярков.
В Тычке охотники разбились на две группы: центром одной из них оказался парикмахер Улыбкин со своей полуторной бутылкой; центром другой — доктор Никитский со своей дорожной фляжкой. Но так как парикмахерская посудина оказалась много крупнее докторской, то, само собой разумеется, парикмахерская группа оказалась более многочисленной. Впрочем, и помимо своей посуды парикмахер был сам по себе интересен тем, что беспрестанно делал фотографические снимки и смотрел в бинокль, предлагая его и другим. Он же стрелял из револьвера в бутылку и на расстоянии десяти шагов иногда в нее попадал, к общему удовольствию. Доктор Никитский ничего этого не делал, а только рассказывал множество занятных и небезынтересных случаев из своей многолетней врачебной практики.