Николай Шпанов – Всемирный следопыт, 1927 № 08 (страница 12)

— Товарищ Зыбков, травите гайдроп, и прошу вас самым тщательным образом наносить на карту курс.

Один за другим уходили за борт сложенные восьмеркой витки толстого морского каната. Казалось, что конец гайдропа иглою уперся в темную поверхность земли. Теперь, когда можно было судить по гайдропу, Сементову стало совершенно ясно, что аэростат несется на северо-восток с довольно значительной скоростью, во всяком случае не менее 70–75 километров.

Разложенное на коленях Зыбкова поле карты приветливо глядело из-под направленного на него фонаря густыми зелеными пятнами необъятных северных лесов. Но ни Зыбкову, ни глядевшему через его плечо Сементову эта зелень вовсе не казалась такой уютной. Слишком хорошо они знали, что сулят эти зеленые пятна всякому, не в меру далеко забирающемуся в их дебри…

Между тем, в воздухе становилось свежей. Легкая пелена белесоватой мути временами скрывала поверхность земли, и становилось трудно определять направление движения аэростата. Небесный свод блистал мириадами ярких светил сквозь широкие просветы в облаках, беспорядочно нагроможденных над головой.

Эти окна, в которые на пилотов не мигая глядели хороводы светлых глаз, делались все уже и реже. Кроме того, облака стали набегать на аэростат, и тогда уже решительно ничего не было видно — даже самая громада шара скрывалась в темной мути.

И без того редкие огоньки деревень стали еще реже, так как их слабый мерцающий свет не мог пробиться сквозь туманную слизь низко бежавших облаков. Те облака, что были пониже, бежали вместе с аэростатом, а верхние — густыми, тяжелыми массами направляли свой стремительный бег под некоторым углом к пути аэростата, почти строго на север. Из этого Сементов заключил, что нужно всячески избегать увеличения высоты полета, ибо в таком случае их понесет к Ледовитому океану, и придется садиться, еще далеко не израсходовав всего балласта.

Скоро внизу, в широком облачном окне, стала видна рябившая поверхность воды и на ее краю широко разбросавшаяся кучка ярких огней. Это не была деревня. Судя по времени и направлению, это мог быть Переяславль-Залесский. Но прежде чем Зыбкову удалось как следует свериться с картой, окно в облаках снова сомкнулось, и снова земля исчезла из глаз.

Зябкая сырость забиралась за воротник и покрывала кожу на спине мелкими гусиными пупырышками.

И вдруг, среди этого туманного однообразия, такого нудного, что в нем не хотелось ни говорить, ни даже думать, где-то далеко, точно за обитой войлоком перегородкой, раздался глухой перекат грома. Раскат мягко прокатился по горизонту, словно перегородив дорогу аэростату. Это было уже нешуточным предостережением. Гроза — бич воздухоплавателей, который оставляет на выбор только два положения: либо удар в ободочку шара и пожар, либо немедленная посадка. Ни Сементов, ни Зыбков ничего не сказали; они лишь посмотрели друг на друга и точно сговорились глазами: «подождем, ведь не садиться же».

А ветер крепчал. Тяжелые темные тучи, несшиеся наперерез аэростату, нависали все плотнее и плотнее, и с огромной быстротой мелькали в облачные прорывы клочки далекого звездного неба. Небо потеряло свою яркость и из глубоко бархатного сделалось плоским и черным, с мутными пятнами созвездий. Единственный выход в таком случае — подняться выше и пройти над грозой — был закрыт, так как тучи ясно говорки о неблагоприятном на большой высоте направлении ветра.

Но снова густой раскат, уже не такой мягкий и заглушенный, точно накатывающийся высоким валом бурный поток, пробежал впереди. А через две-три минуты — более сухой и короткий, которому уже предшествовал неясный светлый блик, пробежавший по небу на той стороне занавеса.

— Ваше мнение, товарищ Зыбков?

— Приготовить парашюты и лететь на той же высоте. По-моему, подниматься нет никакого смысла — нас попрет на чистый норд, а это нас никак не может устроить.

— Ладно, как хотите. Тогда спустите парашюты за борт и приготовьте всю сбрую.

И снова Сементов погрузился в свои приборы, а Зыбков стал возиться с приготовлением парашютов. Тяжелые желтые сумки, в виде перевернутых ведер, скоро громоздились уже на наружном борту, с разных сторон корзины. Расправленная сбруя, поблескивая никелировкой карабинов и пряжек, неуклюже стянула фигуры воздухоплавателей.

Новая яркая вспышка, как ракетой осветившая вуаль хлынувшего потоком дождя, прорезала чернильную темень. Стало жутко. Сементову вспомнилось детство, когда он мальчиком остался как-то совершенно один на даче.

Разыгралась неожиданно набежавшая гроза. Сухие короткие перекаты грома, врезавшиеся в самую крышу дома, загнали куда-то в пятки дрожавшую маленькую душу. Забившись в угол, с завернутой в одеяло головой, мальчик цепенел от непреоборимого страха. Наконец случилось что-то совсем ужасное: сквозь пике одеяла глаза резнуло ярким пламенем, точно от голубого фейерверка, и с шумом пушечного выстрела разлетелся вдребезги стоявший у самого дома огромный дуб. Щепки с грохотом посыпались на железную крышу. Подоспевшие к этому времени родители нашли мальчика почти в обмороке, — с тех пор Сементов боялся грозы всегда, и как-то инстинктивно сжималось в нем все при первых ударах грома. И каждый раз в таких случаях перед ним воскресала жуткая картина далекого детства…

Так и теперь голубой фейерверочный огонь, еще очень далекий, но уже достаточно яркий, чтобы светить и здесь, освещал весь аэростат и корзину, с темными кружками приборов, с частым переплетом уходящих кверху строп и с неясной темной фигурой Зыбкова. И стало еще неуютней в дробно стучащих по тугой оболочке каплях проливного дождя.

Далеко впереди, отливая на небо светлым маревом, горел огнями большой город. При виде далеких огней большого людского жилья, мысль о грозе стала уже не такой неприятной. Настроение сразу поднялось, и Сементов с удовольствием заправил в рот большой кусок шоколаду. Взглянув мельком на приборы, он сказал Зыбкову.

— А не попробуете ли ориентироваться? Может быть, можно определить, что это за город там впереди? Проследите курс по гайдропу.

Зыбков послушно встряхнулся и, взяв в руку компас, перегнулся через борт. И тотчас восклицание не то изумления, не то испуга вырвалось у него.

— Что случилось? — поспешно спросил Сементов и тоже нагнулся за борт.

И такой же возглас удивления вырвался у него. Весь гайдроп светился бледным голубым светом, словно его густо смазали фосфором. Тонкая светящаяся стрела каната каким-то волшебным жезлом плыла в окружающей черноте, и вокруг нее был световой ореол!..

Это было настолько необычайно и красиво, что Сементов и Зыбков не могли оторваться от неожиданного зрелища и даже забыли про приборы и курс.

Когда Сементов снова повернулся к приборам и поднял голову, то ясно увидел, что так же, как гайдроп, светится и клапанная стропа и разрывная вожжа. Их свечение было несколько слабее на менее темном, чем земля, фоне аэростата. Было совершенно ясно, что и от них самих исходит свечение. Творилось что-то необычайное. Сементов не мог удержаться, чтобы не протянуть руку к стропам, желая проверить себя, и в страхе отдернул ее обратно: концы пальцев его собственной руки тоже светились мягким фосфорическим блеском. Когда он повернул к Зыбкову изумленное лицо, то увидел, что и тот внимательно смотрит на концы своих вытянутых пальцев. Издали было еще лучше видно, как светились руки Зыбкова. Сементову сделалось не по себе, он тщательно обтер руки платком и засветил карманный фонарь, чтобы записать показания приборов. Но как только он его снова погасил и глаза немного привыкли к темноте, — снова стал ясно виден странный свет, излучаемый стропами!

— Товарищ Зыбков, вы знаете, что это такое? Ведь это результат электризации атмосферным зарядом. Это явление довольно часто наблюдается в южных морях. Там такое свечение называют огнями святого Эльма, и у моряков существует поверье, что корабль, на реях которого появляются огни святого Эльма, должен погибнуть… Однако поглядите-ка лучше на землю и скажите, может ли вот эта куча огней под наши быть Костромой?

— Если судить по широком реке, то, пожалуй, это Ярославль. Но из-за облачности я так запутался, что утверждать категорически не могу.

— Но вероятно, все-таки это именно один из двух этих городов. Глядите-ка. а ведь гроза-то несется с какой быстротой! Вон она уже где — далеко за нами.

Широкая лента реки тускло блестела внизу, отражая, как в зеркале, огоньки небольшой прибрежной деревни. Огней было мало, и они стояли один от другого на большом расстоянии. Скоро и они исчезли, и снова кругом осталась одна чернота глубокого провала. Только по крику петухов и редкому лаю собак можно было судить о том, что иногда там в черноте проплывали под аэростатом а деревни, погруженные в весенний сон, когда каждый крестьянин СССР доглядывает последние зимние сны, перед бессонною, но благодарною летнею страдой…

Но не стало и этих редких звуков, их сменило однообразное, похожее на шум морского прибоя, шуршание леса. Вероятно, ветер внизу был тоже довольно сильным, потому что временами казалось, будто деревья шумят совсем рядом, и высокие нотки свиста в ветвях прорывались в монотонном шуршании.

Становилось зябко. После полуночи снова сырость облаков стала обволакивать все вокруг. Кожа пальто снова сделалась скользкой и змеино поблескивала под лучом фонаря, которым Зыбков освещал иногда приборы. Была его вахта. Свернувшись калачиком на просторной постели из балластных мешков, Сементов спал, и сладкое посапывание товарища еще больше заставляло Зыбкова ежиться от зябкой сырости тумана.