Николай Шахмагонов – Женщины Льва Толстого. В творчестве и в жизни (страница 61)
Кто-то едва сводил концы с концами, а Толстой, будучи богат как помещик, еще и успел получить немало гонораров. И вот вдруг решил отказаться от гонораров и все раздать нищим, странникам и т. д.
На этой почве возникали ссоры в семье.
Большая любовь натолкнулась на материальные преграды – не из бедности, что бывает часто, а от богатств. И Толстой стал подумывать о побеге из Ясной Поляны. Побег от богатств, от мирской суеты, от слежки, которую установила супруга. Он нашел единственного единомышленника в лице дочери Александры. Но, как известно, побег хоть и удался, закончился печально.
7 ноября 1910 года он ушел из жизни. «Невыносимая тоска, угрызения совести, слабость, жалость до страданий к покойному мужу… Жить не могу», – записала Софья Андреевна в дневнике. А дочке сказала:
– Сорок восемь лет прожила я со Львом Николаевичем, а так и не узнала, что он за человек.
Наверное, ближе всех подошел к разгадке сути Толстого Иван Алексеевич Бунин, который отметил:
«Страдания толстовской совести были так велики по многим причинам, – и потому, что, как он сам говорил, было у него воображения «несколько больше, чем у других», и потому, что был он родовит: это вообще надо помнить, говоря о его жизни; роды, наиболее близкие ему, были по своему характеру, как физическому, так и духовному, выражены резко; были они, кроме того, очень отличны друг от друга, противоположны друг другу; графы Толстые, князья Горчаковы, князья Трубецкие, князья Волконские – тут, как во всех старинных родах, да еще принимавших немалое участие в исторической жизни своей страны, все имеет черты крупные, четкие, своеобразные; отсюда все противоположности, все силы и все особенности и в его собственном характере; но, главное, отсюда один из тех бесчисленных грехов, которые он почти весь свой век чувствовал на себе и в огромном наличии которых он уверил весь мир: грех его принадлежности к «князьям мира сего»; в этом грехе он был неповинен, но, тем не менее: «отцы наши ели виноград, а у нас оскомина». И все же чрезмерность страданий его совести зависела больше всего от его одержимости чувством «Единства Жизни», говоря опять-таки словами индийской мудрости. Будда не мог не знать, что существуют в мире болезни, страдания, старость и смерть. Почему же так потрясен он был видом их во время своих знаменитых выездов в город? Потому, что увидал их глазами человека как бы первозданного и вместе с тем уже такого, бесчисленные прежние существования которого вдруг сомкнулись в круг, соединились своим последним звеном с первым. Отсюда и было у него сугубое чувство «Единства Жизни», а значит и сугубая совесть, которая всегда считалась в индийской мудрости выражением высшего развития человеческого сознания. Однажды, когда Толстой сидел и читал, костяной разрезной нож скользнул с его колен «совсем как что-то живое», и он «весь вздрогнул от ощущения настоящей жизни этого ножа». Что дивиться после этого его слезам, его стыду, его ужасу перед нищей бабой!»
Скромность Толстого, неприятие им роскоши поражала всех. Анатолий Федорович Кони рассказал:
«Из первого пребывания моего в Ясной мне с особенною яркостью вспоминается вечер, проведенный с Толстым в путешествии к родственнице его супруги, жившей верстах в семи от Ясной Поляны и праздновавшей какое-то семейное торжество. Лев Николаевич предложил мне идти пешком и всю дорогу был очаровательно весел и увлекательно разговорчив. Но когда мы пришли в богатый барский дом с роскошно обставленным чайным столом, он заскучал, нахмурился и внезапно, через полчаса по приходе, подсев ко мне, вполголоса сказал: “Уйдем!” Мы так и сделали, удалившись, по английскому обычаю, не прощаясь. Но когда мы вышли на дорогу, уже освещенную луною, я взмолился о невозможности идти назад пешком, ибо в этот день мы уже утром сделали большую полуторачасовую прогулку, причем Толстой, с удивительной для его лет гибкостью и легкостью, взбегал на пригорки и перепрыгивал через канавки, быстрыми и решительными движениями упругих ног. Мы сели в лесу на полянке в ожидании “катков” (так называется в этой местности экипаж вроде длинных дрог или линейки). Опять потекла беседа, и так прошло более получаса. Наконец, мы заслышали вдалеке шум приближающихся “катков”. Я сделал движение, чтобы выйти на дорогу им навстречу, но Толстой настойчиво сказал мне: “Пойдемте, пожалуйста, пешком!” Когда мы были в полуверсте от Ясной Поляны и перешли шоссе, в кустах вокруг нас замелькали светляки. Совершенно с детской радостью Толстой стал их собирать в свою “шапоньку” и торжествующе понес ее домой в руках, причем исходивший из нее сильный зеленоватый, фосфорический свет озарял его оживленное лицо. Он и теперь точно стоит передо мною под теплым покровом июньской ночи, как бы в отблеске внутреннего сияния своей возвышенной и чистой души».
Лев Николаевич Толстой любил прогулки по изумительным местам Тульского края. Много ходил пешком, ездил верхом. В моей семье – по линии моей матери – сохранилось воспоминание об одном таком случае. Мой прадед Николай Федорович Теремецкий был священником в селе Спасском, что буквально в пяти километрах от знаменитого Пирогова, где жила любимая сестра Льва Николаевича Мария Николаевна. Туда было много путей, а один из них пролегал через Уткино, Спасское, Скородумово. Было это уже в начале XX века. Брат моей бабушки Веры Николаевны Евгений, в ту пору совсем еще малыш, играл возле дома на взгорке, перед которыми выстроились красавицы-лозинки, которые я еще помню в детстве. Но перестройки они не выдержали…
Так вот, малыш играл возле лозинок и увидел всадника с бородой, проезжающего мимо колодца, что под пригорком, по каменке. Ну и говорит:
– Дедушка, а заходите к нам в гости.
Лев Николаевич любил детей. Он спешился и даже сделал несколько шагов к дому, длинному, приземистому – семья у прадеда большая, три сына и пять дочерей – но остановился, ожидая, видимо, хозяев. А хозяева как увидели Льва Толстого – он в ту пору был более чем узнаваем. Где только портреты не печатали – ну и сразу прибираться, приодеваться. Неловко же вот просто так, без подготовки, такого гостя принимать. Ну Толстой постоял, постоял, сел на своего коня и поехал дальше. Так все потом жалели, долго жалели, что не удалось принять его.
В Пирогово, вероятнее всего в том самом доме сестры Льва Николаевича, потом школа была. Точно не известно, но здание явно под школу приспособленное. Мне там доводилось практику проходить, чтобы пораньше из города в деревню выбраться.
Места действительно удивительно красивые. Пирогово стоит на реке Упа, притоке Оки. Чуть ниже Пирогова в Упу вливается еще одна тихая неширокая речка Уперта, на которой и находится село Спасское, соединившееся со временем с деревней Тихие Затоны. Именно такое название дал первому своему роману о сельской жизни мой отец, писатель Федор Шахмагонов. В селе этом бывали в гостях, охотились многие писатели, Михаил Александрович Шолохов, у которого в 50 – е годы отец был литературным секретарем, Алексей Кузьмич Югов, автор знаменитых исторических романов «Ратоборцы» и «Даниил Галицкий», уникальных книг «Судьбы родного слова», «Думы о русском слове», «Слово, разведчик истории», Федор Панферов, автор «Брусков», Михаил Бубеннов, известный романом «Белая береза», Ефим Пермитин, Сергей Васильев, Сергей Воронин, Владимир Дудинцев, впоследствии известный своими «Белыми одеждами».
Приезжали во время поисков натуры для фильма «Судьба человека» Сергей Бондарчук и Зинаида Кириенко. Заинтересовала церковь в селе Пирогово, но там был элеватор, и потому решили ее не трогать. Приезжал на охоту и Герой Советского Союза, легендарный партизанский «батя» Григорий Матвеевич Линьков. Кстати, об этом рассказал подробно тульский краевед А. Берестов в тульской областной газете в статье «Литературное село». Места действительно сказочные. Не только в районе Пирогово, а на всей огромной местности вплоть до Бунинских, Тургеневских, Тютчевских, Кольцовских, Лесковских… Это перечисление тоже можно продолжить. Настолько богат этот край…
И по всей этой округе несколько десятилетий разъезжал Лев Николаевич, более любивший не ружейную, а псовую охоту.
Годы шли, близился возраст, в котором люди все чаще думают о Боге. Мысли о венце жизни, о вечности посещали Толстого еще во время работы над романом «Война и мир». Дальше – больше. Но далеко не с каждым Толстой затевал такие разговоры. А вот с Анатолием Федоровичем Кони однажды заговорил. Тот вспоминал:
«После 1887 года каждый раз, проезжая через Москву, я заходил ко Льву Николаевичу и проводил вечер в его семействе. Он был – как всегда – интересен и глубоко содержателен, много говорил об искусстве, но нам почти не удавалось быть наедине… Только раз, в 1892 году, на Пасхе, провожая меня, он в передней задержал мою руку в своей и сказал мне: “А мне давно хочется вас спросить: боитесь ли вы смерти?” – и ответил теплым рукопожатием на мой отрицательный ответ. Этот вопрос возникал потом у нас с ним несколько раз. Так, в 1895 году, он писал мне: “Утешаю себя мыслью, что доктора всегда врут, и что ваше нездоровье не так опасно, как вы думаете. Впрочем, думаю и от всей души желаю вам этого, если у вас его нет, веры в жизнь вечную и потому бесстрашия перед смертью, уничтожающего главное жало всякой болезни”. Гораздо позднее, через одиннадцать лет, он писал мне: “О себе могу сказать, что чем ближе к смерти, тем мне все лучше и лучше. Желаю вам того же. Любящий вас Л.Т.”».