Николай Шахмагонов – Сталин в битве за Москву (страница 17)

Когда один из командующих фронтами, не хочу называть его, чтобы не компрометировать, позвонил и заговорил со мной на нецензурном языке, я оборвал его:

– Ты с кем разговариваешь? Ты разговариваешь с заместителем Верховного главнокомандующего. Да я тебя под трибунал!

В доли секунды командующий, отличавшийся невероятной грубостью и нахальством, резко переменился.

– Извините, товарищ генерал, – заговорил он, – сорвался. Извините, нервы.

Об этом эпизоде стало известно в войсках, и больше оскорблениям я никогда не подвергался. Однако, став большим начальником, мой собеседник не забыл того случая и после смерти Сталина вывел меня на пенсию».

Спокойствие, уверенность и удивительную выдержку Сталина в те суровые дни отмечали многие командующие фронтами и армиями, которым приходилось общаться с ним. Сталин твёрдо знал, что не в силе Бог, а в правде, что близится праведный час, когда великую правду необходимо подкрепить и великою силою.

Кто же Беннигсен сорок первого?

…Заканчивался очередной, обычный доклад. Сталин указал генералу Ермолину, где разместить резервы, которые должны подойти к Москве в конце текущего дня и в ближайшие дни. Затем, глядя на карту, спросил вовсе не об обстановке, нанесённой на ней:

– Скажите, Павел Андреевич, что нам обещают синоптики?

– Морозы, товарищ Сталин, продержатся до начала декабря. Ко второму числу возможно потепление.

– Значит, именно на эти дни можно ожидать возобновления наиболее сильных атак противника, – резюмировал Сталин.

Он снова прошёл вдоль стола, задумчиво глядя на карту, и сказал, посмотрев на Ермолина с прищуром:

– Морозы – это хорошо и плохо.

– Чем же плохо, товарищ Сталин?

– Морозы действуют одинаково как на нашу, так и на немецкую технику. Но люди наши более закалены, лучше снабжены, лучше одеты. Это хорошо. А знаете, что плохо?

– Что же, товарищ Сталин?

– Пройдут годы, и кто-то захочет переписать историю. Подобные лгуны найдутся и за тридцать сребреников напишут то, что им закажут враги нашего Отечества. Ведь придумали же, что не русские полководцы, не Кутузов, Багратион и Барклай, не русские воины победили Наполеона, а победил его «генерал Мороз». Впрочем, теперь, в ноябре, хоть морозы небольшие есть, а в двенадцатом году и морозов не было. Писатель Вальтер Скотт, участник событий, подтверждает то, о чём не уставали писать наши мемуаристы. Наполеоновская армия бежала из Москвы в начале октября по хорошей погоде и хорошим дорогам. И под Тарутином, и под Малоярославцем били её в хорошую погоду. На всём протяжении её отступления до Березины только три дня были сильные морозы, в остальные дни они не превышали четырёх градусов. Разве во Франции никогда не бывало таких морозов? Даже Березина не замёрзла, и это стало трагедией для французов, поскольку сильно помешало их бегству. Ну а после Березины от их армии уже ничего не осталось.

Сталин помолчал.

– Вы считаете, что в будущем кто-то скажет, будто не мужество солдат и командиров Красной армии, не ваш полководческий гений, а мороз победил гитлеровцев? – спросил Ермолин.

– Вы знаете, Павел Андреевич, что я не люблю в свой адрес подобных эпитетов. А что касается мужества красноармейцев и командиров, таланта наших генералов, то это уже доказано тем, что нами сорван блицкриг, – сказал Сталин. – Вы посмотрите… Когда Павлов, по существу, открыл дорогу на Москву, мы нашли генерала, сумевшего закрыть эту брешь. Это генерал по образу и подобию Суворова – Андрей Иванович Ерёменко. А разве мало у нас таких генералов? Возьмите всегда сдержанного и корректного Рокоссовского, возьмите Говорова… Нет, никому не под силу победить Россию. Это доказано многовековым опытом.

– Я признаю великую роль тех, кто отстаивал каждый рубеж обороны, – твёрдо сказал Ермолин. – Но, к сожалению, не многие знают, что блицкриг похоронен именно вами, вашими решениями в мае и июне сорок первого – решениями, сорвавшими план Гитлера. Вы же помните, как настаивали Жуков и Тимошенко на том, чтобы мы объявили мобилизацию и подвели свои войска к границам. Разве не найдутся в будущем политики и брехливые бумагомараки, которые станут утверждать, что мы проглядели начало войны, что оказались к ней неподготовленными.

– Найдутся, обязательно найдутся, – молвил Сталин.

– Так надо рассказать правду.

– Придёт время, и ветер истории сметёт ложь, – задумчиво проговорил Сталин. – Впрочем, мы действительно могли бы подготовиться лучше. Кто же повинен в том, что мы своевременно не разоблачили Павлова, из-за которого было у нас столько неудач? Да и не его одного…

– А сейчас? – спросил Ермолин. – Разве не важно сейчас сказать о том, кто провалил блицкриг?

– Блицкриг провалили бойцы и командиры Красной армии.

– Но ведь кто-то задаёт себе вопросы: почему, почему мы отступаем? – снова спросил Ермолин.

– Нужно просто прекратить отступать, – сурово ответил Сталин. – Ну а если кто-то и усомнится в правоте нашей, то скажу я вам то, что в своё время говорил в своём завещании наш великий царь, не оценённый историками Иоанн Васильевич, прозванный Грозным: «Государь обязан управлять в условиях воздаяния ненавистью за любовь, злом за добро». Нам нужно думать сейчас не о том, что говорят ныне или скажут о нас в грядущем, а о том, как победить. Ну а то, как мы переиграли Гитлера в канун войны, и до сих пор должно держаться в строжайшем секрете, ибо мы должны, мы просто обязаны ещё не раз переиграть его…

Сталин замолчал. О чём думал он в те минуты? Быть может, вспоминал, как всё начиналось, как начиналась эта жестокая, эта священная война для русского народа и народов, объединённых его волей, сталинской волей, в могучую империю, названную им СССР. Сталин не мог не вспомнить и не оценить в тот суровый морозный день 29 ноября всё то, что произошло в первые месяцы войны. Он не мог не задать себе вопрос: почему врага не удалось остановить на дальних подступах к Москве? Почему враг стоял у стен Ленинграда, почему его передовые подразделения были уже в посёлке Красная Поляна и достигли берега Химкинского водохранилища? Во многом причиной тому была трагедия лета сорок первого. Остался недобитый предатель и враг народа Павлов, который, по существу, сдал Западный фронт и был перехвачен, когда выехал на автомобиле навстречу передовым немецким частям.

Войска Одесского военного округа, заранее выведенные в районы сосредоточения, не только успешно оборонялись, но и наносили контрудары. Войска Киевского особого военного округа, преобразованного в Юго-Западный фронт, хотя и там было немало предательств в канун войны, держались стойко, отходя только по приказу. Но Павлов презрел все указания, своевременно направленные ему Генеральным штабом, не рассредоточил войска, не вывел их в районы сбора по тревоге, не перевёл авиацию на полевые аэродромы, тем самым позволив врагу нанести колоссальный урон, который в конечном счёте и был причиной быстрого продвижения гитлеровцев. В одной только Брестской крепости в первые часы войны погибли около тридцати тысяч и в самом Бресте около пятнадцати тысяч бойцов и командиров из-за того, что Павлов умышленно саботировал вывод из города и рассредоточение двух стрелковых и одной танковой дивизий.

У Барклая и в первые дни войны, и в Смоленском сражении, а затем у Кутузова во время Бородинского сражения был такой Павлов в виде Беннигсена, у Сталина оказался этакий вот Беннигсен в обличье Павлова. А может, даже не Павлова, а повыше?..

В то тяжёлое время, когда враг стоял у стен Москвы, Сталин не мог не задумываться над тем, кто стал для России Беннигсеном сорок первого. Беннигсен трижды помешал наголову разбить Наполеона в январе 1807 года при Прейсиш-Эйлау, всякий раз останавливая победоносные русские войска, когда французы оказывались на краю гибели. Он привёл к поражению русскую армию в июне того же года при Фридланде; в 1812 году, в канун нашествия «двунадесяти языков Европы», в его имении близ границы был назначен бал, на котором присутствовали император и многие генералы. Только чудом удалось узнать, что галерея, где назначен бал, подготовлена к взрыву. В критический момент обороны Смоленска, когда в результате наступления русских армий по расходящимся направлениям Наполеон ударил между ними и едва не захватил Смоленск, Беннигсен, не имея права приказывать Раевскому, ему не подчинённому, уговаривал его, прибывшего с корпусом для защиты города, не переходить Днепр, чтобы задержать Наполеона. И наконец, в канун сражения при Бородине он вывел из Утицкого леса пехотный корпус генерала Тучкова и Московское ополчение, предназначенные для удара во фланг и тыл французам, когда они увязнут в борьбе за Семёновские флеши, удара, совместного со знаменитым рейдом кавалерийского корпуса генерала Уварова и казачьего корпуса генерала Платова, удара, который, по признанию маршала Бертье, был бы для армии Наполеона гибельным.

И вот тут проглядывалась одна существенная деталь. Беннигсен не действовал впрямую в интересах французов. Он работал на Англию, которая была в ту пору союзницей России. Но англичане-союзники на протяжении всей истории были хуже врагов. То есть в задачу Беннигсена входило не содействие полной победе Наполеона, а противодействие быстрой победе над ним России. Что-то очень похожее происходило в сорок первом. Только глубокие аналитики могли правильно оценить то, что случилось. Кто же тот Беннигсен, который, вовсе не содействуя полной победе Гитлера, делал всё возможное для того, чтобы не дать разбить германские войска уже в приграничных сражениях, кто старался ослабить Красную армию, но так, чтобы война не была проиграна, а просто максимально затянулась на радость Англии и Соединённым Штатам, чтобы она максимально ослабила обе воюющие страны.