Николай Шахмагонов – Русские государи в любви и супружестве (страница 54)
Известный русский военный историки Антон Антонович Керсновский с сожалением отмечал: «Могучий и яркий патриотический подъем незабвенной эпохи Двенадцатого года был угашен Императором Александром, ставшим проявлять какую-то странную неприязнь ко всему национальному русскому. Он как-то особенно не любил воспоминаний об Отечественной войне – самом ярком Русском национальном торжестве и самой блестящей странице своего царствования. За все многочисленные свои путешествия он ни разу не посетил полей сражений 1812 года и не выносил, чтобы в его присутствии говорили об этих сражениях. Наоборот, подвиги заграничного похода, в котором он играл главную роль, были оценены им в полной мере (в списке боевых отличий Русской армии Бриенн и Ла Ротьер значатся, например, 8 раз, тогда как Бородино, Смоленск и Красный не упоминаются ни разу)».
В 1814 году автор многотомной Истории наполеоновских войн генерал-лейтенант Александр Иванович Михайловский-Данилевский записал в своем дневнике: «Непостижимо для меня, как 26 августа 1814 года Государь не только не ездил в Бородино и не служил в Москве панихиды по убиенным, но даже в сей великий день, когда все почти дворянские семьи России оплакивали кого-либо из родных, павших в бессмертной битве на берегах Колочи, Государь был на балу у графини Орловой. Император не посетил ни одного классического места войны 1812 года: Бородино, Тарутина, Малоярославца, хотя из Вены ездил в Вагрмаские и Аспернские поля, а из Брюсселя – в Ватерлоо».
Император сделал все, чтобы в Париже победоносные Русские войска, сыгравшие главную роль в разгроме наполеоновских банд и освободившие Европу, чувствовали себя не победителями, а униженными и оскорбленными.
Антон Антонович Керсновский в своей знаменитой «Истории Русской армии» рассказал в книге: «При вступлении войск в Париж произошел печальный случай. Александр Первый повелел арестовать двух командиров гренадерских полков “за то, что несчастный какой-то взвод с ноги сбился (вспоминал Ермолов). Хуже всего было то, что Государь повелел арестовать этих офицеров англичанам. Распоряжение это возмутило всех, начиная с великих князей. Тщетно старался Ермолов спасти честь Русского мундира от этого неслыханного позора”. “Полковники сии – отличнейшие из офицеров, – молил он Государя, – уважьте службу их, а особливо не посылайте на иностранную гауптвахту!” Александр был неумолим; этим подчеркнутым унижением Русских перед иностранцами он стремился приобрести лично себе популярность среди этих последних (ненавидевших русских), в чем отчасти и успел».
Ну так, а как же иначе? Он ведь воспитывался в Англии. Еще одно подтверждение тому, что Геннадий Гриневич прав. Это ли не косвенное, да еще какое подтверждение, что на русском престоле находился случайный человек, который резко отличался от любого из великих князей, царей и императоров России, кроме разве что Петра Третьего.
Характерными были в те времена для русского государя и постоянные либеральные вихляния, и малодушие в дипломатии. Многие биографы, историки, исследователи пытались понять, что происходило с императором Александром Первым в начальные годы его правления. Они рассматривали того, кто находился на русском престоле, как Александра Павловича, рожденного и выросшего великим князем и воспитанного в великокняжеском духе, то есть подготовленного к нелегкому жребию русского государя. А жребий государя в то время очень и очень нелегок, и было бы несправедливо утверждать, что каждый, кто рожден в августейшей семье, стремился непременно занять высший пост в государстве. Известно, к примеру, как было воспринято известие о том, что ему надлежит в скором времени ступить на престол российских царей, великим князем Николаем Павловичем и его супругой Александрой Федоровной.
Но если вернуться ко времени, названному «дней Александровых прекрасным началом», и подробно рассмотреть его деяния, начало покажется далеко не прекрасным.
«Я не виноват в Аустерлице»
Биографы считали, что Александр прибыл к армии перед Аустерлицким сражением за славой полководца и хотел получить ее без промедлений. Он не учитывал, что Кутузов – это не Суворов. Суворов с испытанным девизом «С нами Бог!» атаковал неприятеля в любом положении, разумеется, атаковал взвешенно, продуманно, но стремительно и дерзко. Его гениальный ум непревзойденного полководца позволял навязывать свою волю даже многократно превосходящему противнику. Перед ним любые полководцы, его современники, немели, ну, наверное, так, как зверушки перед смертельным ударом кобры. Победить Суворова было невозможно, и никому не удавалось даже противостоять его решительным – быстроте и натиску.
Кутузов – полководец иного рода, полководец, который придерживался иной тактики, который был значительно осторожнее. Его победы тоже были блистательными, но шел он к ним своим, особым путем. Да и войска были не те, или не совсем те. Все-таки прошло время после побед Екатерининского века, да и после Итальянского и Швейцарского походов Суворова шесть лет минуло. Сменилось немало чудо-богатырей, да и командиров поменялось немало.
Армия продолжала быть сильной и непобедимой, но непобедимой в руках непобедимого полководца. По-прежнему ее цементировали выученики Румянцева, Потемкина и Суворова, но появились и выдвиженцы «дней Александровых прекрасного начала», от которых было мало проку и значительно больше вреда.
План, предложенный Кутузовым, суть которого заключалась в ожидании подхода подкреплений и в наблюдении за действиями превосходящего числом неприятеля, возмутил императора. Быть может, Александру уже мнились восхищенные взоры его почитателей, восторженные глаза прусской королевы, обращенные на него, победителя самого Наполеона. Он знал о блистательных победах Суворова в Италии и Швейцарии, знал о блистательной победе Кутузова под Кремсом и полагал, что очередная победа будет столь же блистательной и скорой. Он не понимал различия между собою и российским военным гением Суворовым. Он полагал, что командовать войсками в бою не сложнее, нежели парадом на Марсовом поле в Петербурге. В любом случае, он должен был находиться при армии, ведь, даже одержав победу, Русская армия не должна была (по воле англичан – ее союзников) добиться слишком больших успехов. Англии была выгодна война на континенте – долгая, непрерывная война, в которой продолжительное время никто не должен был одерживать решительнейших успехов. Вот об этом почему-то не задумывались исследователи наполеоновских войн.
Хотел ли император России только личной славы? Только ли за нее он пришел сражаться? Тогда почему не отстранил Кутузова полностью от командования? Видимо, он все же побаивался остаться один на один с Наполеоном, не имея рядом опытного, испытанного в боях воина. Ведь полное поражение Русской армии не входило ни в его планы, ни в планы англичан. Но отказаться от возможности поиздеваться над воинством, ему подвластным, император не мог.
В насмешку русским генералам он сделал главным своим советником не Кутузова или какого-то другого опытного русского генерала. Он выбрал на эту роль трусливого и продажного бездаря – австрийского генерал-квартирмейстера Вейротера. Видно, люди легкие на лесть и предательство были более по душе императору.
Между тем Наполеон, узнав о сосредоточении Русских войск, но, не имея желания драться, направил к Александру генерала Савари. Однако тот, ведя себя осторожно и разумно, выяснил, что у австрийцев и русских нет единства, а опытный и опасный полководец Кутузов связан по рукам и ногам Александром, который был совершенным профаном в военном деле. Стало ясно, что сражение дать просто необходимо. И Савари постарался сделать так, чтобы Александр понял, будто Наполеон боится наступления австрийцев и русских, что французы слишком слабы, чтобы решиться на сражение.
Все это еще более убедило Александра, что надо немедленно наступать. А тут еще пришло сообщение о том, что возле местечка Вишау шесть русских гусарских эскадронов опрокинули и рассеяли восемь эскадронов французских.
Наполеон на итоги этой стычки внимания не обратил – всяко бывает. Его внимание привлекла обстановка в лагере союзников. Узнав от Савари об истинном положении дел, он сменил решение и понял, что дать сражение необходимо, ибо оно сулит большой успех.
Он снова направил Савари к Александру с просьбой о личном свидании с императором. Тайная же цель была такова – окончательно убедить императора России, что французы очень боятся сражения и потому стремятся к переговорам.
Александр от встречи отказался и направил к Наполеону Долгорукова. А тот под влиянием своего императора тоже отчасти лишился возможности объективно оценивать обстановку.
Впоследствии Наполеон говорил, что Долгоруков разговаривал с ним как с боярином, которого собираются сослать в Сибирь. Наполеон сказал прямо: «Долго ли нас воевать? Чего хотят от меня? За что воюет со мною Император Александр? Чего требует он? Пусть он распространяет границы на счет соседей, особенно турок, тогда все ссоры его с Францией кончатся».
Не забывая о лживости и коварстве императора Франции, все же нельзя не согласиться с тем, что он никак не мог понять, для чего же все-таки Александр стремится к войне с Францией и какая в том польза для России? Он прекрасно знал, каковы у русских союзники – они показали это еще во время походов Суворова. Теперь же демонстрировали равнодушие к русским, которые пришли их спасать.