Николай Rostov – Симеон Сенатский и его История Александрова царствования, или Я не из его числа. Роман второй в четырёх книгах. Все книги в одном томе (страница 5)

– Превесело, – разразился хохотом государь и не без удовольствия еще раз повторил знаменитое словечко графа Большова: – Превесело вы мне присоветовали пустить их по ложному следу, граф! Превесело!

Да уж, замечу, превеселое дело затеял граф Большов, такое превеселое, что кровь стынет в жилах, когда вспоминаю, чем это дело кончилось.

– Ваше величество, – продолжил граф, когда они вдоволь нахохотались, – так как дел больших у моей комиссии не будет, я бы хотел попутно заняться поисками оригинала сей «Истории» князя Ростова, заодно и сундучок его сыскать.

– Сундучок? – удивленно переспросил его государь. – Сыскать? Так его же искали люди из ведомства Павла Петровича в году одиннадцатом – и не нашли!

– Плохо искали, – убежденно заверил государя Мефодий Кириллович и добавил твердо: – Я найду! И простите за дерзость, ваше величество, указ непременно на этот счет надо издать. Вот текст, если позволите, сего указа… секретного. – И граф раскрыл папку, что держал у себя под мышкой, и подал ее государю.

– Что ж, ищите, – согласился с графом государь и, прочитав указ, подписал его, сказав при этом: – Бог в помощь вам, Мефодий Кириллович. Великое дело совершите, если этот сундук найдете! – И граф тотчас поспешно удалился, будто боялся, что государь вдруг передумает – порвет сей указ, а автора сего указа, чего доброго, на Соловки отправит… в кандалах, как первейшего государственно преступника.

Текст сего указа я здесь приводить не буду, чтобы не «отягощать» свой роман документами, так что поверьте мне на слово: было за что графа на Соловки сослать. И мне удивительно, почему Павел Петрович не воспользовался этим, не растолковал государю императору, что за это не то что на Соловки, а казнить можно? Чуть было не описался – и вместо слова «можно» слово «дóлжно» не написал.

И во сне за номером двадцать шестым я спросил его об этом.

– Да за кого вы меня, милостивый государь, держите? – не на шутку обиделся Павел Петрович на меня. – За изверга, что ли, и доносчика? Да будет вам известно, что я по другому ведомству числюсь. – И он гордо воскликнул: – Числюсь по России! – Помолчав, добавил: – И граф Большов по России числился. Жаль, что, дурак, не по той дорожке пошел – и вычеркнут из списка.

– Из какого списка? – не понял я Павла Петровича.

– Из списка князя Николая Андреевича Ростова, – ответил он мне снисходительно и удивленно спросил: – Неужто не знаете об этом списке?

– Нет, не знаю.

– И хорошо, что не знаете! – зловеще прокричал он мне. – Целее будете.

– Целее? – удивился я – и проснулся. Потом опять заснул. И навалился на меня сон двадцать седьмой.

Снилось мне, что я сижу в кабинете старого князя Николая Андреевича Ростова и беседую с Павлом Петровичем.

– Господин Чичиков, – спрашиваю я его насмешливо, – ведь вы не все государю рассказали. Непременно утаили, что вам еще князь Ростов поведал.

– Разумеется, утаил, – спокойно отвечает мне Павел Петрович.

– А не скажете – что?

– Вам скажу, – мрачнеет вдруг Павел Петрович и говорит шепотом: – Скажу потому, что сами знаете, что он мне поведал.

– Знаю? – переспрашиваю я его и недовольно добавляю: – Опять эти ваши штучки, Павел Петрович! Что я знаю?

– А то и знаете, – горько улыбается Павел Петрович, – что если вдруг этот его сундук найдут, то всем нам в наказание исполнится, что он в «Истории Александрова царствования» в назидание потомкам написал! И что, – спрашивает гневно, – не исполнилось разве? По чьей вы Истории нынче живете?

– Так граф Большов нашел тот сундук?

– Не знаю. И на следующий ваш вопрос тут же отвечу. Не знаю, кто нашел – и нашел ли? Но то, что князь Ростов грозил, то исполнил. На тринадцать лет отбросил всех нас назад – и мы будто сызнова жить начали – и согласно его Истории.

– Ерунду говорите, Павел Петрович, – возмущаюсь я почему-то.

– Что, – язвительно возражает он мне, – не нравится вам жить по его Истории? Так не живите. Кто вас неволит по ней жить?

Резонный вопрос. Впрочем, продолжим эту главу.

Выйдя от государя, Мефодий Кириллович на мгновение остановился, оглядел приемную залу – и нахмурился. Странно, Павла Петровича в зале не было. Но тотчас граф вошел в соображение, что не здесь же, посреди придворной толпы, расспрашивать о вещах совершенной секретности. Поди, где-нибудь в укромном месте Павел Петрович надумал перехватить его, графа Большова.

Что ж, он готов дать князю ответ!

И ответит этому докучливому князю, что государь рассудил совсем не так, как они той ночью надумали. И на то воля царская – и обсуждению она не подлежит. Это выше его сил. Да и право, если честно, он сделал почти невозможное. Уговорил государя не посылать войска в Европу, а послать комиссию. И кто возглавит эту комиссию, государь еще не решил.

Да, не решил! Вот только папочка. Непременно поинтересуется ее содержанием. Непременно.

Мефодий Кириллович невольно ее приоткрыл, чтобы убедиться, что указ государя он подложил под чистый лист, – и пришел в несказанное, точнее – «превеселое» недоумение.

«Вы все-таки, граф, перепутали, кому какую комиссию возглавлять!» – было написано рукой Павла Петровича на этом чистейшем листе белой бумаги.

Но самое «превеселое» он прочел, когда добрался до своей кареты. От указа остались только подпись государя и печать. Сам же текст пропал, испарился непостижимым образом.

В запале Мефодий Кириллович хотел было идти к государю и показать ему сей «указ»! И пошел бы, если бы не светлая мысль, которая пришла к нему в голову: подпись государя осталась, а текст можно заново написать.

Но вот как устроил Павел Петрович этот анекдотец с царским указом? Как?

Минут десять граф пребывал в тягостных размышлениях. Наконец, он приказал кучеру ехать в ведомство Павла Петровича.

– Куда, ваше сиятельство? – не понял кучер, и Мефодий Кириллович его вразумил:

– За «Маней», орясина, дворец знаешь? Вот туда!

Ведомство Павла Петровича занимало Аничков дворец, но вот ведь народец наш каков! Модный магазин «Мужская одежда от Мани» на Невском ему более известен, чем какой-то там Аничков дворец. О ведомстве умолчу. Мало кто знал, что в этом дворце находилось самое, наверное, таинственное и секретнейшее за всю Историю нашей России, да и, пожалуй, не только России, ведомство!

Создано было это ведомство в 1806 году самим государем императором Павлом Ι, а возглавил его наш Павел Петрович – и потому получило оно такое двусмысленное название: ведомство Павла Петровича. И не понять, чье это ведомство – императора или Чичикова?

Впрочем, ни к чему нам понимать, чье это ведомство.

Ведомство это числилось по России!

И народец, что числился по этому ведомству, вид имел не чиновный – разбойный! И все – как на подбор – душегубного облика. А дело у них было святое – защищать Россию. И они с полным правом могли бы воскликнуть, как и Пушкин: «Числюсь по России!», если бы их спросили, по какому ведомству они, разбойники, числятся? Но их не спрашивали.

Хотя, конечно, если бы спросили, думаю, не ответили. Чего доброго, морду набили или еще что другое с этим «любопытником» сотворили. Ведомство уж больно это было секретным!

Но были исключения. Например, Жаннет Моне. Бесподобной красоты и ангельской души была барышня. Замечу, попутно, что и Маня по этому ведомству числилась.

О Мане речь не скоро у нас пойдет, а с Жаннет мы в следующей главе встретимся. Граф не доедет до Павла Петровича. Как раз в тот момента, когда его карета будет проезжать мимо «Мани», один студентик бомбометание устроит, и он прикажет кучеру ехать к Бутурлиным.

Об этом «бомбометании» два сна от Беса со мной «приключились». И я в большом раздумье, помещать их здесь или от греха подальше… Пожалуй, подождем, подумаем еще, размещать или нет. А пока я хочу для не читавших мой роман первый выдернуть эпиграф из этого романа.

Серебряные чернила, господа студенты!

Формулу этих чернил вывел князь Николай Андреевич Ростов. Для веселых ли своих шуток или еще для чего, не знаю. Этими чернилами он писал царские указы Павла Петровича.

Напишет – крепостного своего обрядит в фельдъегерский мундир – да к какому-нибудь губернатору отошлет! Губернатор прочтет государеву бумагу – возрадуется. Государь его или орденом наградил – или еще чего другое милостиво пожаловал. А потом опять заглянет в эту бумагу – а бумага – как белый снег. Глянет в третий раз – а там грозное царское слово! В Сибирь, а то и на эшафот – и под гильотину русскую, т. е. под насмешливое наше русское слово!

Сон четырнадцатый, от Беса

ввергнувший меня в круговорот Времени

Для чистых все чисто; а для оскверненных и неверных ничего нет чистого, но осквернены ум их и совесть.

Эта разбойная (а по-другому и назвать ее нельзя) комиссия прибыла в Соловецкий монастырь в пятницу вместе с кемским урядником Марковым.

Синяк под глазом Маркова-второго уже чуток опал, но все равно глаз его еще плохо видел, и он, чтобы получше разглядеть Маньку – да и чтобы синяк от нее спрятать, норовил голову свою выставить ей в профиль.

А Семен Сизый (председатель этой разбойной комиссии) толкал Маньку в бок, чтобы и она в профиль к уряднику себя выставляла. И она послушно поворачивалась – и ее коровьего размера грудь производила на урядника такое неизгладимое впечатление, что вроде бы уместный и справедливый вопрос: «А на кой хрен!.. ты ее, Семен, с собой взял?» – был не то чтобы не уместным, а просто терял свой смысл – и даже встречный вопрос выдвигал более уместный и справедливый: «А по кой хрен!.. ты это, Гаврила, спрашиваешь?» Ясное же дело, для чего Семен Маньку с собой взял.