Николай Rostov – Фельдъегеря генералиссимуса (страница 54)
Через две недели вышел из бани Александр Васильевич… здоровый и помолодевший!
И тотчас засобирался в Санкт-Петербург.
Пульхерия Васильевна с Матреной стали его уговаривать задержаться хотя бы на денек, погостить у них, отдохнуть от болезни.
— Нет, — решительно ответил он, — не могу. — И продолжил учтиво: — Извините меня, милые дамы, но дела меня требуют ехать немедленно. Да и император, поди, заждался!
— Как же, — в очередной раз захохотал премерзко Павел Петрович, — заждался он его, триумфатора?! Император такой «триумф» ему устроил, что генералиссимус пожалел, что не умер в бане этой б… — грязно выругался Чичиков и продолжил свой роман.
— Конечно, конечно, — серебряно засмеялась Пульхерия Васильевна и захлопала коровьими своими ресницами, — вы великий человек, а мы женщины слабые, бедные, сирые.
— Ну-ну, — смахнул слезинку с ее щеки Александр Васильевич и ущипнул по-отечески, — будет плакать. А с баней этой, — вдруг решительно и строго заявил он, — и с этими девками голыми!..
— Так если б не наши девки, — не дала ему договорить Матрена, — вы бы мимо нас на тот свет прямиком проехали! — И все трое весело захохотали.
— Первый раз в своей жизни я баталию проиграл, — сказал он своему кучеру, садясь в карету. — Полную викторию они надо мной одержали!
Нечего и говорить, что после его отъезда, в баньку эту народ валом повалил. Ведь в ней сам Суворов побывал — две недели его там девки ублажали!
— Вот какой народец у нас. Вечно несусветное и непотребное выдумает: Суворов две недели с девками без перерыва в баньке ублажался! Тьфу. Впрочем, — усмехнулся Павел Петрович, — Александр Васильевич тот петушок еще был. Может, и потоптал он там кого напоследок, когда его Матрена отварами своими, снадобьями да шептаниями вылечила.
Я посмотрел в его наглую поросячью харю (других крепких слов, да простит меня читатель, я не могу употребить, а следовало бы!) — и мне неистребимо захотелось выпить (прав оказался Михеич, что непременно запью).
— Слушай, ты, — сказал привидению грубо, — кончай свой базар.
— Что, — догадливо улыбнулся Чичиков, — выпить хотите? Так пейте. Я не препятствую. С дороги как не выпить?! Извините, не могу составить вам компанию. — Он встал из-за стола. — Не прощаюсь. Завтра продолжим наш роман. — И он растворился в воздухе!
Глава вторая
— Васька Бутурлин вам случайно не родственник? — с такими словами вошел на следующее утро ко мне в кабинет, вернее — соткался из моего сигаретного дыма Павел Петрович.
— Нет! А что? — хмуро ответил я. Действительно, этой ночью позволил, так сказать, себе лишнего.
— Да уж больно его похмельная рожа на вашу похожа! — расхохоталось привидение. — Впрочем, — тут же заговорило торопливо, — все мы с похмелья на одно лицо. А вы, вижу, крепко «осмыслили» то, что я вам вчера надиктовал. Одни пили или с Михеичем?
— А вам какое дело… с кем я пил?
— Собственно говоря, никакого дела мне до этого нет. Просто любопытно, с кем вы время тут без меня проводите? Из наших никто к вам не заходил?
– Из ваших — нет, не заходил!
— Значит, — не сразу заговорил Павел Петрович (по кабинету прошелся, под стол даже заглянул), — кто-то все-таки этой ночью вас навестил. И что же обо мне вам они рассказали? Хотя, — взмахнул он капризно своей рукой, — что они про меня могут рассказать? Пустое! — И спросил: — Так продолжим наш роман или нет?
— Продолжим! — ответил я.
— Так записывайте, голубчик, эпиграф к этой главе! — весело прокричал Павел Петрович. — Записывайте скорей.
— Какой эпиграф?
— А вот этот наш разговор и запишите в качестве эпиграфа! И не забудьте мое авторство указать.
«На-ка… выкуси, — подумал я, — Еще чего, ставить эпиграфом твою птичью фамилию! Чирикай дальше, а я, конечно, запишу твое чириканье, а уж потом сам решу, где правду ты говоришь, а где, сами понимаете, что!»
Ты пишешь мне, что государь не одобрит моего «Моцарта и Сальери»! Что ж, пусть так. Но с чего ты взял, что под Моцартом у меня выведен Суворов, а под человеком в черном — покойный император Павел Петрович? Вздор! Ведь император Суворову не Regquem[10], а смерть заказал.
Моцарт.
Мне день и ночь покоя не дает
Мой черный человек. За мною всюду
Как тень он гонится. Вот и теперь
Мне кажется, он с нами сам-третий
Сидит.
Будто нарочно, когда Суворов в ту ночь достиг Петербурга, лил дождь — нудный, надсадный! И покатилась его карета по темным и пустынным петербуржским улицам.
На душе у нашего генералиссимуса кошки, как говорится, скребли.
— Конечно, — воскликнул Павел Петрович, — заскребут кошки на душе. Императорский гнев он уже на себя навлек своим дежурным, не по Уставу, генералом. А уж своей задержкой в дороге, тем более! Ведь задержался он, как понеслась впереди него молва, из-за девок в придорожной баньке — сладких, слаще триумфа, который государь ему обещал устроить. Проще говоря, предпочел он девок срамных императорскому триумфу! Так ему государь и скажет: «Как же вы, ангел мой, осмелились их предпочесть? Дайте ответ!»
Вот бревно поперек мостовой и оказалось!
Триумфальную арку, что государь приказал в честь его побед возвести, спешно в ту ночь разбирали.
Карета остановилась, и кучер стал с мастеровыми ругаться, чтоб они это бревно с дороги убрали.
Разумеется, они его убрали, но лишь после того, как им рупь серебром на водку сам Александр Васильевич дал. Ведь это бревно они специально для этого выкатили.
Сей дорожный анекдот с бревном слегка развеселил нашего генералиссимуса — и он потом не преминул рассказать его государю.
Государь анекдот оценил по достоинству.
— Так, значит, рупь всего серебром они за триумфальное это бревно с вас взяли? — расхохотался государь император превесело. — А с вас, Александр Васильевич, — вдруг продолжил он сурово, — я и того меньше возьму!
— Это бревно и поперек моей жизнь легло, — грустно сказал Павел Петрович — и даже всплакнул. И погрузился в долгое молчание.
— А что государь с него взял? — вывел я его из этого молчания.
— Жизнь, — буднично ответил он мне. — Что же еще государь со всех нас может взять? Жизнь нашу! Денег своих у него, императора, и без наших довольно. — И так печально посмотрел на меня, что — нет, не жалко мне стало его (жалеть это лукавое привидение, как говорится, себе дороже) — насторожился я, любезные мои читатели, подумал, что непременно мне сейчас он такое соврет, такое… что я, как последний дурак, и поверю ему.
— Что насупились? — хитро улыбнулся Павел Петрович. — Думаете, обмануть вас хочу? Разумеется, хочу! И, разумеется, обману. Вы даже не заметите. А почему? Да потому, что вы хотите, чтобы вас обманул. Как там у Пушкина?
— И все-таки продолжим, — сказал Павел Петрович. — А там… хотите — верьте, хотите — нет.
Карета тронулась и через полчаса остановилась возле дома господина Хвостова.
Здесь его ждали.
Сам хозяин встретил его в сенях, провел в гостиную и усадил в кресло возле жарко пылающего камина.
— Что, братец, — спросил Хвостова Суворов, — государь не справлялся обо мне?
— Нет, — ответил Хвостов, — не справлялся.
— А что о моих дорожных приключениях в столице врут?
— Да то и врут, Александр Васильевич, что и слушать совестно!
— И все же, — засмеялся Александр Васильевич, — расскажи. Я люблю на ночь, перед сном, сказки слушать!
И рассказал ему господин Хвостов, что про него в Петербурге сплетничают.
— Ах, подлец! — крикнул Суворов. — На дуэль я его, подлеца, вызову.
— Кто подлец? Кого, Александр Васильевич, на дуэль вы хотите вызвать?
— Потом скажу, а сейчас спать. Устал я, братец, с дороги. Спать! — И Александр Васильевич встал из кресла. — Спать! Спать! Спать! — Но спать ему в эту ночь не пришлось.
— К Вам курьер от государя! — вошел в гостиную ливрейный слуга.
И тут же появился в гостиной князь Долгорукий.