Николай Rostov – Фельдъегеря генералиссимуса (страница 5)
Такие невеселые мысли приходили в голову Порфирия Петровича, когда он поздним утром выехал из Выдропужска в имение Пульхерии Васильевны Коробковой.
Отдохнувшие за ночь лошади бежали бодро, похмеленный с утра ротмистр мирно спал в санях под медвежьей шкурой, а морозное солнце светило на бездонно-синем небе так жгуче, что алмазный снег слепил глаза.
Ротмистр Марков все еще пребывал в белой горячке и был сущим наказанием Порфирия Петровича. Одно было верное средство от его оглашенной пальбы из пистолетов и бредовых криков: штоф водки, который он выпивал в один глоток и заваливался спать на сутки.
Бросить его, как вы понимаете, Порфирий Петрович не мог — и к тому же все еще надеялся, что драгун наконец-то перестанет буйствовать и расскажет, что привело его в такое буйное замешательство.
— Ишь ты, как вырядились, срамницы! — отвлек Порфирия Петровича от дорожных размышлений кучер Селифан. — Гляньте, барин.
Капитан в отставке посмотрел, куда указал кнутом кучер.
Три розовые нимфы с распущенными волосами купались в снегу возле баньки, из трубы которой под самое небо шел сизый дым.
— Завлекают в непотребство! — зло сплюнул Селифан.
— А хороши ведь! — залюбовался на это «непотребство» Порфирий Петрович. — Истинный Рубенс! — И сердце его бешено заколотилось от вида трех жарких женских тел на алмазном снегу.
— Правильно, барин, топором им отрубить все их непотребства!
— Тебе только рубить, Селифан, — засмеялся Порфирий Петрович на то, как истолковал его слова кучер. — А рубить-то есть что у них, а, Селифан?
— Знамо, есть, — усмехнулся кучер. — На то они и бабы, чтобы у них энто было. Гладкие… стервы. Аж в пот бросило, — отдал должное рубеновским формам «придорожных нимф» Селифан и спросил: — Так что, барин, приехали, что ли?
— Приехали, — ответил Порфирий Петрович. — Поворачивай направо к барскому дому. — И тройка съехала с наезженной дороги — и понеслась мимо трех голых баб и баньки к деревянному барскому дому, стоящему на косогоре.
Там их уже ждали.
На крыльце стояла Матрена в душегрейке.
С высоты своего гренадерского роста она посмотрела на Порфирия Петровича, вылезшего из саней.
Неказистый, в потертом тулупчике, артиллерийский капитан в отставке не произвел на нее должного впечатления, но она все же добродушно улыбнулась ему.
— Милости просим к нам в гости, — сказала она густым басом и низко поклонилась до земли. — Баньку с дороги не изволите?
— Не до баньки нам, любезная, — деловито ответил Порфирий Петрович. — Товарищ мой тяжко захворал. Боюсь, не довезу живым до дому. Барыню зови.
— Мы сами справимся, — возразила Матрена и кликнула двух мужиков.
Мужики ловко вынули из саней спящего ротмистра и понесли в дом.
— А что с ним? — спросила Матрена Порфирия Петровича, когда драгуна уложили в гостиной на диване.
— Белая горячка, — честно ответил Порфирий Петрович. — Доктора надо.
— Без дохтора товарища вашего вылечим! — наклонилась над больным Матрена и потрогала лоб. — Из-за чего у него, сердешного, болезнь-то приключилась?
— Барыня где? — не захотел отвечать Порфирий Петрович Матрене. И вообще, его стала раздражать эта назойливая, имевшая на все свое понятие, баба!
— Сейчас выйдет, — ответила ему Матрена и с удивлением посмотрела на него.
«Неспроста этот капитан тут, — безошибочно определила она своим женским нутром чин Порфирия Петровича, и не только чин. — Ох, неспроста. Конец нашему благоденствию. Надо барыню предупредить, а то она со своими куриными мозгами наговорит что лишнего».
А барыня, лучезарно улыбаясь, уже входила в залу, и к ней воздушным перышком подлетел Порфирий Петрович. Приложился к ручке и стал рассыпаться в любезностях.
Потом капитан артиллерии в отставке сам удивлялся своей такой светской прыти.
Он, прожив большую часть своей жизни жизнью армейской — грубой и суровой, — всем этим светским политесам обучен не был. Да и что греха таить, Порфирий Петрович под старость лет, а ему шел пятый десяток, как мальчишка, с первого взгляда, влюбился в Пульхерию Васильевну.
И она тоже влюбилась!
«Принимаю огонь на себя!» — пронеслась в ошалевшей от любви его голове артиллерийская мысль — и он забыл: и про розовых нимф возле дороги, и про двадцать пять пропавших фельдъегерей!
На целых пять минут забыл.
Глава седьмая
У податливых крестьянок
. . . . .
К чаю накупи баранок
И скорее поезжай.
— Не судите меня строго, Порфирий Петрович, — коснулась деликатно после обеда Пульхерия Васильевна щекотливой темы. — Мой муж, Царствие ему Небесное, оставил меня с дочерью в непроходимой бедности. От имения не доход, а одно разорение. Неурожай за неурожаем. Мужики ленивы, а девки блудливы. И не все ли равно, где им, блудницам, молотить: на току или?.. — И она засмеялась своим очаровательным серебряным смехом.
— Я вас не осуждаю, — поцеловал в сотый раз нежную ручку очаровательницы Порфирий Петрович. — Но как же ваша дочь? Ей-то каково на все это взирать?
— Моя дочь сущий ангел! Она не ведает, что стоит за всем нашим видимым благополучием, — грустно вздохнула Пульхерия Васильевна и, заломив руки, возвела глаза к небу: — Все страдания принимает на себя мое бедное материнское сердце.
— Благородное сердце! — поправил ее Порфирий Петрович и в очередной раз поцеловал ручку.
— Ах! — засмущалась Пульхерия Васильевна. — Как вы благородны, — сказала с придыханием и тут же, будто опомнившись (и в самом деле, нельзя же так забыться ей, степенной матери взрослой дочери), заговорила спокойно ровным голосом: — Что это я все о себе и о себе. Давайте лучше о вас. Кто вы? Куда едите — и откуда? Кто ваш друг? Что за болезнь с ним приключилась и почему? Рассказывайте! Мне очень интересно.
И тут Порфирия Петровича понесло! Он опомниться не успел, как наговорил такие турусы на колесах, что хоть святых выноси. А ведь был по природе человеком правдивым и ложь на дух не переносил.
Потом уж, зрело размышляя, вошел в соображение, что то, что он самозабвенно так напел Пульхерии Васильевне, и не ложь была вовсе, и уж, конечно, не тот любовный обманный туман, который напускают на женщину, чтобы поймать ее в свои коварные сети. Просто Порфирий Петрович находился при исполнении секретной миссии, порученной ему московским генерал-губернатором графом Ростопчиным, и волей-неволей сыграл ту роль, которую ему должно было сыграть, не смотря на весь тот прелестно сумасшедший угар, в котором пребывали его голова и сердце.
В общем, не угорел и наговорил ей следующее.
Он, Порфирий Петрович Тушин, пребывавший до недавнего времени в отставке в чине артиллерийского капитана, был вызван в Петербург самим государем императором Павлом Первым. На аудиенции, длившейся целых пять минут, государь поручил ему и ротмистру Маркову секретнейшее дело.
Почему выбор пал на них, Порфирий Петрович деликатно умолчал, правда обмолвился, что в полку слыл не только храбрейшим, но и умнейшим офицером.
— А какое дело поручил вам государь? — спросила Пульхерия Васильевна из-за вечного женского любопытства. — Если это, разумеется, не секрет? — И рассмеялась обворожительно своим серебряным смехом. Она была неотразима в своем простодушии и лукавстве.
— Секрет, — ответил Порфирий Петрович и улыбнулся в свои рыжие усы: — Секрет преогромнейший! Но вам, Пульхерия Васильевна, скажу. Государь поручил нам с ротмистром, — зашептал он страстно в розовое ушко соблазнительницы, — перевезти из Петербурга в Париж императору Франции Наполеону бумаги такой важности, что сии бумаги разорваны на две половины! Вторую половину везут другие люди. Какие… даже я не знаю.
— Разорваны? Зачем? — не поняла Пульхерия Васильевна. — Их же нельзя будет прочесть!
— Вот именно! По отдельности нельзя, а соединив вместе… Вы понимаете?
— Понимаю, — ответила Пульхерия Васильевна, но по ее лицу было видно, что ничегошеньки она не поняла, да и понимать не хочет. Разорванные на две половины бумаги — как неромантично и скучно! Она ожидала большего. — А что с ротмистром? — спросила вдруг неожиданно строго. — Надеюсь, причиной его болезни не эти бумаги?
Положительно, она была прелестна!
Порфирий Петрович даже не обиделся на ее ничем неприкрытое равнодушие ко всем этим бумагам. Напротив, возрадовался неописуемо.
— Обычная история, — сказал он подчеркнуто небрежно. — Несчастная любовь. — И рассказал сентиментальную историю в духе Карамзина, его «Бедной Лизы», и французских романов.
Сам Порфирий Петрович ни Карамзина, ни романов французских не читал, но сочинил любовную историю драгунского ротмистра довольно ловко и доставил полное удовольствие Пульхерии Васильевне. Вдоволь облилась она слезами над историей любви бедного драгуна и несчастной девушки Маши, дочери богатых и знатных родителей. Все там было: и свидания под луной, и тайком посланные письма, и гнев деспота-отца, и мучительная болезнь — и смерть Маши! После этого и запил ротмистр Марков.
— Как я его понимаю, — утерев слезы, проговорила Пульхерия Васильевна. — Как понимаю! — Голос ее задрожал — она опять заплакала, и Порфирию Петровичу показалось, что плачет она не только о несчастном драгуне, но и о чем-то своем. — Что это я так раскиселилась? — как всегда, внезапно, переменила она свое настроение и заговорила беспечно и весело: — Вам бы с дороги, Порфирий Петрович, в баньке не мешало бы попариться!