Николай Rostov – Фельдъегеря генералиссимуса (страница 19)
— Какую карту, кто передернул?
— Ваш управляющий передернул карту. Фокусник!
— Во-первых, он уже не наш управляющий. Во-вторых, абсолютно согласен с вами, шулер и фокусник. В-третьих, вы мне так и не ответили, Бутурлин, какие пункты условий оскорбили вас? Говорите. Мы их вычеркнем.
— Таких пунктов здесь нет! Но, надеюсь, пули будут не из воска?
— Отвечу на сей ваш вопрос, Бутурлин, вашими же словами. У нас дуэль, а не упражнение в дуэли. Пуль из воска не практикуем! Имею честь откланяться. Завтра ровно в шесть утра. До семи, думаю, управимся. В семь часов у нас завтрак. — И Христофор Карлович вышел из комнаты — и тут же в комнату вошел князь Андрей.
— Прости, что без стука, — сказал он и протянул Бутурлину сложенный вдвое листок. — Тебе управляющий срочно просил передать вот эту записку.
Бутурлин взял, брезгливо развернул. Вот что было написано в записке. Бутурлин запомнил ее слово в слово.
— Где он? — вскричал Бутурлин.
— Он передал мне, чтобы ты не искал его. Не найдешь. Правда, не найдешь!
— Алхимик! — остановился в дверях Бутурлин. Верхний левый угол листа вдруг загорелся — и он опустил его вниз, чтобы записка управляющего сгорела тут же до пепла. — Прости, но я должен спросить, читал ты ее?
— Нет!
— Слава Богу!
Глава двадцать вторая
На Москве слух подобен пожару. Не одну он репутацию спалил, а уж жизней — не счесть!
Москва, сожженная пожаром…
Этот слух по Москве пронесся пожаром!
И запалили его с двух концов: об этом заговорили разом сановные старички в Английском клубе и извозчики в своем трактире — и, что удивительно, слово в слово сановный слух совпадал с извозчичьим. Даже в матерных выражениях сановный слух не уступал извозчичьему!
Во, какой силы был слух!
И репутацию он должен был спалить такую, что только слухом такой силы спалишь.
Не спалил, слава Богу.
Но ведь не унялся поджигатель слухов. Тут же запустил новый!
Первый слух можно было не тушить. Сам догорит. Настолько он был нелеп, да и говорил о вещах столь отдаленных во времени, что к тому времени или забудется вовсе, или пророчеством станет.
Первый слух предрекал Москве сгореть в 1812 году от рук французского императора Наполеона и московского губернатора Ростопчина: один, мол, войска свои вдруг в первопрестольную на зимний постой ринет, а другому это не понравится — он Москву и спалит. Москва ведь по Мальтийском Договору, о котором я упоминал в начале романа, была свободна от постоя для французских войск, шедших через Россию в Индию.
Сами понимаете, насколько несуразен был этот слух. К тому времени, т. е. к 1812 году, у Наполеона и нужды в Индию идти никакой не будет.
Шел год 1805. Казаки Платова с конницей Мюрата давно Калькутту взяли и к Бомбею подходили. А русские егеря Барклая-де-Толли портянки сушили на берегу Индийского океана.
Нет, через Москву Наполеону идти резона не было — такого круголя давать! Короче путь был. Через тот же наш Константинополь, через Дарданеллы наши. Правда, нашими они тогда еще не были. Но уже клещами две наши русские армии обхватили Черное море. С одной стороны Босфора Суворов стоял, а с другой — Кутузов.
Флот британский мешал им пока руки друг другу пожать! Но Трафальгарское сражении уже брезжило на горизонте времени — год до него оставалось всего.
Так что угольками догорал слух, пепла даже обещал не оставить. Но из угольков-то этих вдруг новый слух и раздули! И такой пожар заполыхал, что меры нужно было принимать незамедлительно. Не репутацию он должен был спалить московского генерал-губернатора графа Ростопчина Федора Васильевича, а жизнь его саму!
В серебряный сумрак своего кабинета пригласил Ростопчин обер-полицмейстера Тестова Елизара Алексеевича. Разговор предстоял у них прямой, без утайки. Потому сумрак такой, серебряный, создан был. Взгляд там свой, в какую сторону не повернешь, — не утаишь, не спрячешь! Отразит серебро сумрака этот взгляд-то куда надо.
— Ну, от кого этот слух полыхнул? — начал свой разговор Ростопчин.
— От того же, ваше превосходительство, что и первый. От князя Ахтарова, — ответил тотчас Елизар Алексеевич дерзко — и даже с некоторым вызовом.
Он отлично знал свойство этого серебряного сумрака — и глаза свои от Ростопчина не прятал. Зашаталось кресло под Ростопчиным. Могло скоро случиться так, что сам он, Елизар Алексеевич, пригласит в сумрак свой серебряный графа. Только сумрак у него будет с серым отливом казематного серебра.
— А он сию нелепицу от кого услышал?
— Наверняка сказать не могу, ваше превосходительство. Предположить только.
— Ну предположи? — разрешил Ростопчин.
— От генерала Саблукова. Видимо, генерал приоткрыл ему тайну своей секретной миссии. Поделился, так сказать, тайной по-родственному со своим дядей. Предостерег.
— Эх, Елизар Алексеевич, ты и загнул! — засмеялся Ростопчин. — Он со мной не поделился, а с ним, с московским сплетником, поделился.
— Потому и поделился, чтобы он Москву всю предостерег!
— От чего предостерег? От пожара, что ли, в двенадцатом году или от заговора в этом?
— Вам лучше знать, ваше превосходительство, от пожара или от заговора! — забылся вдруг московский обер-полицмейстер, в чьем он сумраке находился. И тут же граф Ростопчин ему об этом напомнил. Были у него веские основания на это. Елизар Алексеевич, как говорится, от рук московского генерал-губернатора отбился — и даже, предположительно (Ростопчин не знал наверняка), на сторону Аракчеева переметнулся. И сказал:
— Не в ту сторону глядишь, Елизар Алексеевич!
— Как не в ту? — вздрогнул аж весь московский обер-полицмейстер, что при его купеческой многопудовой комплекции было весьма и весьма непросто. Он в полной мере бы оправдывал свою фамилию Тестов, если бы она была у него без последней буквы: Тесто.
— Не в ту, вспомнишь еще мое слово.
— Неужели проснулся Порфирий Петрович?
— Проснулся, проснулся. А ты не углядел! Вышиб я все ваши-то гляделки из своего дома. Слугу Прохора коров пасти в имение отправил.
— Не я, истинный крест, ваше превосходительство, — перекрестился Елизар Алексеевич, — не я!
— Знаю, что не ты, а то бы давно от тебя отставку принял, — сурово сказал ему Ростопчин и тут же, как бы врасплох, спросил обер-полицмейстера: — Что с купцом, которого кучер нашего сплетника, князя Ахтарова, изувечил? Очнулся?
— Очнулся, ваше превосходительство, — тут же ответил Елизар Алексеевич. Трудно было его застать врасплох этим вопросом. Он его с первой минуты, как вошел в кабинет генерал-губернатора, ждал.
— Допросил?
— Допросил!
— Ну?
— Ничего особенного. Аглицкому боксу купца приказчик его обучил.
— Приказчика допросил?
— Нет возможности, ваше превосходительство, его допросить. Убежал приказчик в Англию этим летом.
— Ступай, — сказал Ростопчин, — и подумай, в чью сторону глядеть?
— Да чем, ваше превосходительство, глядеть-то? — чуть не плача ответил Елизар Алексеевич Тестов.
Действительно, чем глядеть?
Когда он про купца докладывал, такой вдруг промельк взгляд его сделал, будто кто ему полголовы саблей снес как раз там, где его глаза были.
Утаил, видно, от Ростопчина что-то про купца. А как не утаишь, когда человек от Аракчеева вот такую бумагу показал Елизару Алексеевичу сразу же, после допроса купца, будто тот человек тенью его за спиной стоял.