Николай Романецкий – Полдень, XXI век 2007 № 12 (страница 6)
— Зачем вам это? — Подорогин вытер лоб.
Леонид Георгиевич, очевидно, не слышал его.
— …Ведь этот Штильман, бестия, — он же шахматами в школе занимался, кандидат в мастера. Ведь он еще тогда рассчитал ситуацию не только с антресолями, но и с вами, Василь Ипатич. Зачем вы выводили его черным ходом? Вы знаете, что он шулер? Зачем и по сей день вы согласны платить этой его наркоманке, которая обманывает вас? Вы в курсе вообще, что это он свел вас с вашей будущей, в смысле бывшей, супругой — нет?..
Подорогину показалось, что под ним проваливается кресло. С той секунды, как услышал про Наталью, он уже плохо понимал, что говорит ему следователь. Водя кулаком по столу, он даже не сразу сообразил, что связь прервалась, трубка молчит. Он спросил у Ирины Аркадьевны номер своего телефона и перезвонил. «Абонент временно недоступен», — был ответ автоматического оператора. Подорогин сидел неподвижно, глядя вбок от двери. В приемной шелестело радио. Несколько раз он начинал вслепую искать сигареты, но, не нащупав пачки, забывал о ней. Его горячие пальцы, скользя по столешнице, оставляли на полированной поверхности медленно исчезающий след. Как затем оказался на улице, он не помнил. Лишь после того как его догнал охранник и подал оброненный конверт с фотографиями, Подорогин увидел, что стоит возле остановки, без пальто, и разглядывает усеянную объявлениями плексигласовую стенку. Подорогин кивнул охраннику, затолкал конверт в карман и двинулся в сторону «Нижнего».
Расчищенную брусчатку перед фасадом снова замело снегом. Неподалеку от автоматических дверей под одним из пилонов портика бугрился свернутый полиэтиленовый купол Митрича. Сам Митрич что-то оживленно втолковывал лениво смеявшемуся дворнику. Загребая ботинками снег, Подорогин пошел в обход цоколя. На боковом фасаде, который в отличие от главного был только бегло оштукатурен, лоснились пространные материки льда. В проулке между зданиями редкие снежинки перемежались каким-то серым пухом. Во дворе Подорогин запнулся в заснеженной рытвине, упал и сильно ударился руками. На сбитой коже левой ладони выступила кровь. Он хотел идти обратно, но дорогу ему преградил малиновый фургон «кока-кола», который въезжал во двор тем же проулком. Подорогин набрал снега и сдавил его в руках. Сигналя, задним ходом фургон поднялся по пандусу к складским дверям «Нижнего». Там его ленивым матом приветствовали грузчики. В морозном воздухе глухо и отрывисто застучало железо. Рубленой колеей от протекторов Подорогин прошел к магазину. Покрытая ледяной грязью дверь с табличкой «Служебный вход» была заперта. На стук никто не ответил.
— Сюда, ёп-ть, давай! — сказал ему кто-то из грузчиков и кивнул внутрь склада. — Вон сколько добра! Все за народный счет! Бери-бросай!
Подорогин зашел на склад. Пол около входа покрывала бурая студеная жижа. Коробки с баночным пивом, составленные штабелями неподалеку, были в инее. В ближнем углу стояла кара без задних колес. На вилочном захвате машины сушилось тряпье. Подорогин переступил жижу и направился между просевшими, грозно кренившимися ящиками с фасованной мукой к внутренним дверям. К его удивлению, их оказалось несколько. Он толкнул ближнюю. За порогом в невероятном количестве были свалены лопаты, метлы, швабры, парило, с потолка капала вода. Обнаружив на следующей двери амбарный замок, а третью и вовсе заколоченной, Подорогин собрался вернуться, однако за предпоследней дверью открылся опрятный, выстеленный кафелем предбанничек. В прошлом году он лично заказывал этот кафель в Испании, образцы плитки до сих пор пылились в бухгалтерии. Из предбанничка вели еще две двери. На правой висела бумажная табличка «вход платный», на левой отсутствовала не только ручка, но и замок — в круглом отверстии сквозило что-то желтое. Подорогин пошел налево и оказался в безлюдном зале игровых автоматов. Пол устилала кирпичная крошка. Над входом в дальнем углу тлела красная лампа сигнализации. Вместо люстры к потолку прикреплялся треснувший зеркальный шар. Осмотревшись, Подорогин испытал легкое потрясение: он впервые был в этой комнате. Он вообще не подозревал о ее существовании. Привалившись к косяку, он потолкал носком ботинка кирпичную крошку и стал разминать пораненную руку в запястье.
В бюро пропусков городской прокуратуры выяснилось, во-первых, что в кабинете номер сто располагается архив и что никакого Леонида Георгиевича Уткина в списках прокурорских работников не значится.
— Может быть, Эткинд? — уточнили у Подорогина. — Эткинд имеется. По особо важным.
Из прорези в стеклянной перегородке несло карболкой. Подорогин молчал с приоткрытым ртом. Ему выписали пропуск на прием к дежурному следователю. Комната дежурного почему-то оказалась на седьмом, последнем, этаже. На зеркале в лифте было нацарапано: «Wanted!». В дверях кабинета лежал старый, вздрагивающий во сне спаниель. Подорогин встал на пороге и, не решаясь зайти, разглядывал линотипию Сталина на стене. Хозяин кабинета, как две кали воды похожий на футбольного тренера ЦСКА Газзаева, стучал ребром ладони по папке с бумагами и хрипел в поджатую плечом телефонную трубку: «…жми на кражу протоколов… и на труп… и хрена ему собачьего…» Подорогин осторожно перешагнул через спаниеля и присел на шаткий стул возле входа. Следователь молча протянул руку и кивнул на бумажную полоску на сейфе: «Ганиев Даут Рамазанович». Ниже на металлической дверце лоснилась дописка несмываемым фломастером: «Дойч-оглы». В полной окурков пепельнице на столе разламывалась целлофановая оболочка от «Мальборо». Прошло еще несколько минут, прежде чем следователь закончил телефонную беседу и снова взглянул на Подорогина.
— Слушаю вас.
Навалившись локтями на колени, Подорогин стал рассказывать о следователе Уткине. Дважды ему приходилось начинать заново, потому что звонил телефон и Даут Рамазанович, все более раздражаясь, снова и снова советовал кому-то жать на кражу протоколов. В конце концов Подорогин понял, что следователь не верит ни единому слову из его истории о следователе Уткине, и замолчал. Даут Рамазанович черкал карандашом по картонному клапану папки. Почувствовав прикосновение к руке чего-то холодного и влажного, Подорогин вздрогнул — спаниель обнюхивал его пораненную ладонь. Опять зазвонил телефон, однако Даут Рамазанович, подняв трубку, опустил ее обратно на рычаг.
— Это всё?
— Это всё, — сказал Подорогин, разглядывая носки своих ботинок.
— Вы показываете, что человек, который представился вам следователем городской прокуратуры Уткиным, завладел вашим сотовым телефоном. — Даут Рамазанович говорил медленно, тоном разбитого усталостью волхва, отчего кавказский акцент его усиливался. — Это всё?
Подорогин покачал головой.
— Вы говорите так, будто он только и приходил за моим телефоном.
Вдали по коридору хлопнула дверь, кто-то с топотом выбежал на лестницу. Загудели перила. Спаниель сел у ног Подорогина. Следователь опрокинул пепельницу в корзину для бумаг.
— Именно об этом, уважаемый, я и говорю.
— Хорошо, — выпрямился Подорогин. — Ладно. Меня наказали на мобильник. Но откуда он мог знать обо всем остальном? Об антресолях, о Штирлице, казино?
— О каких еще
— Да вы же совершенно не слушаете меня!
— Про
— А почему бы городской прокуратуре не заняться… — Подорогин осекся от боли, задев раненой рукой колено.
Даут Рамазанович меланхолично вращал карандашом, зажатым между пальцами.
— Ладно… — Подорогин поднялся. — На нет и суда нет.
— Вы будете писать заявление? — оживился следователь.
— Нет.
— Обождите, я подпишу пропуск. — Даут Рамазанович отложил карандаш, провел ладонью по столу, приподнял и бросил папку.
Подорогин посмотрел на спаниеля, вскочившего вслед за ним и шевелившего пушистым обмылком хвоста.
— У вас не будет ручки? — сказал Даут Рамазанович.
Подорогин полез в карман, но вместо ручки достал серый конверт с фотографиями, забытый следователем Уткиным. Конверт подмок с одного края, к оплавившемуся штампу «ДСП» присохли песчинки грязи. Подорогин извлек снимки и рассматривал их, не узнавая.
— Постойте… — выпрямился Даут Рамазанович. — Откуда это у вас? — Хмурясь, он вглядывался в фотографии с обратной стороны.
Подорогин перевернул снимки: с обратной стороны все они были промаркированы, на каждом стоял штамп учета и порядковый номер.
— Это же наша канцелярия. — Следователь вытащил фотографии из пальцев Подорогина. — Как они к вам попали?
— От следователя Уткина. — Подорогин отер лоб.
— Кто это?
— Человек, завладевший моим телефоном.
Даут Рамазанович нетерпеливо повел подбородком:
— На фотографиях — кто?
— На фотографиях — человек, который звонил на мой автоответчик. — Подорогин сел обратно на стул. — Звонившая.
Следователь перетасовал фотографии, пожевал губами, свирепо сломал бровь и вдруг бросился из комнаты.
— Ждите меня здесь — никуда ни шагу! — донесся из коридора его удаляющийся вопль.
Помешкав, Подорогин выглянул за дверь, но Даута Рамазановича и след простыл. Где-то громыхало железо. Пол коридора был выложен ромбической плиткой, как в бане. Вернувшись к столу, Подорогин раскрыл папку, на которой Даут Рамазанович рисовал карандашом. Он ожидал увидеть исписанные протоколы, пожелтевшие справки, заявления, копии договоров, но под слоем чистой бумаги в папке оказались фотоснимки. В основном это была порнография: переплетенные потные тела, части потных тел, пламенеющие маслянистые гениталии, раскрытые в пылу страсти, освещенные до миндалин немые рты, лава семени на лбах и щеках, невинные и бессовестные детские лица, кожаные костюмы с вырезами в паху, фаллоимитаторы, наручники и тому подобный реквизит. Две фотографии оставили его в особенном замешательстве. На одной был запечатлен кабинет Даута Рамазановича, причем запечатлен из-за стола, так что помимо самого стола, заваленного порнографией, хорошо просматривалась стена со Сталиным и сейфом, приоткрытая дверь и часть окна. На другой фотографии — вдвое большего формата — изображалась отрезанная голова. Слабо кольнула мысль о Штирлице, хотя с первого взгляда было ясно, что это не Штирлиц и что даже сама голова не главное на снимке. Главное — то, как мастерски и художественно этот снимок был исполнен. Багрово-мраморный фон сдабривали хищные побеги вьюна и нереально резкие, выпуклые скорлупки каких-то насекомых. На мертвом лице с полузакрытыми глазами прочитывались малейшие детали рельефа кожи, ничуть, однако, не вызывавшие отвращения, даже скрупулезно выписанная грань отсечения более походила на сказочное ожерелье, нежели на рану, — и если бы не страшный смысл основного предмета изображения, если бы не сама отрезанная голова, можно было подумать, что это вырванная страница из какого-нибудь фотографического издания.