Николай Романецкий – Полдень, XXI век 2007 № 12 (страница 17)
— Во колбасит… Да ты снежком-то, снежочком ополоснись.
Подорогин зачерпнул снега, но сразу стряхнул с руки черную, пропитавшуюся аммиаком ледяную массу. У костра засмеялись. Подорогин вытер ладонь о ствол дерева и молча взглянул на чадивший, сыпавший искрами огонь. Смех мало-помалу стих — один за другим бомжи оборачивались на пистолет с глушителем в его руке.
Пустой поезд метро застрял перед станцией, где ему следовало выходить, и Подорогин, испытавший поначалу приступ беспомощной, безадресной злобы, ни с того ни с сего заснул. Несколько раз ему мерещилось, что он выходит на усеянный траурными цветами перрон. Когда же это произошло на самом деле — то есть когда он не увидел по выходе из вагона признаков похоронной символики, — и клевавший носом милицейский старшина, отлепившись от колонны, вежливо испросил у него, который час, он все-таки не на шутку решил, что настоящее пробуждение ему еще только предстоит. Мизерное это происшествие подействовало на него умиротворяюще. События последних дней переходили границы бытия. Или, напротив, выталкивали, перемещали за эти границы его самого — какая разница?
Пять или шесть раз звонил телефон стриженого, пока Подорогин не выключил его. В толстенном крокодиловом портмоне убитого оказалась неимоверная сумма: семь с половиной тысяч долларов и тысяч пятнадцать рублей. Всё новыми, застревающими на пальцах купюрами. В потайном кармашке на кнопке Подорогин обнаружил свою фотографию. Вырезанные из того же «поляроидного» комплекта снимки были прикреплены к его прошлогодней анкете для оформления шенгенской визы. Он взял фотографию и вертел ее в пальцах. Незадолго до смерти Штирлиц предъявил ему жестяную полоску, так же аккуратно вырезанную из донышка пивной банки. На полоске была нанесена дата годности. «Вот смотришь — человек, — пояснил тогда Штирлиц. — Упакован. Карьера за горизонт. А срок годности вышел. Скис мужик. Кроме упаковки у него и не осталось-то ни шиша. Полный гугенот. Но, вместо того чтоб в яму с известкой, его — в чемпионы, в директора. Потому что главное — доползти до отметки, до пьедестала, чтоб сдохнуть, замумифицироваться на нем. Поэтому, Вась, закон: прошел срок годности — в яму, камрад. Нет кондиции — нет человека. Есть имярек, тара, поле для имени. Нет, прошел срок годности — в яму, родной.
…Бэлу он застал там, где и ожидал ее застать, у тростниковой занавески в прихожей, однако никак не за тем размашистым упражнением, каковым она была поглощена настолько, что не сразу заметила его: сдвинув одеревеневшего стриженого, размачивала и смывала засохшую кровь. Подорогин был только способен выдавить из себя вопросительное междометие. В ответ, не сказав ни слова, гувернантка протянула ему мятый рисовый листок. Подорогин прочел: «КВАДРАТ 747М (0,911), 15 ФЕВР. 20:02 (0,911), СРЕДНЕСТРИЖ. ТРУП = ПЛИНТУС (0,911), ПРОБОД. ТАЛАМУСА > СТВОЛ. ЧАСТИ ЛИБИДО (7500 ДОЛЛ.), ВЫПИСКА 0 ОТК 3 ЯНВ. 00:00, БЭЛА».
Содержание листка он помнил до мелочей и даже твердил недолго после пробуждения, но, взявшись зачем-то записать его, сразу забыл. Слова и числа, стоило их вызвать в памяти, исчезали под пальцами, словно вода. Еще с минуту Подорогин сидел в ожидании непонятно чего над вырванной страницей телефонного справочника, потом отшвырнул ручку.
Умывшись и одевшись, он спустился в ресторан. Для постояльцев до десяти часов утра тут был накрыт шведский стол. Подорогин взял неясного происхождения рыхлую котлету, яйцо и апельсин, ничего этого не доел, сходил за кофе и уселся локти-в-стол над дымящейся чашкой. Постояльцы — кто при параде, кто в спортивном костюме, а кто в наброшенной поверх пижамы дубленке — томились у шведского стола, как у музейной витрины.
Тут его осенило: Наталью должны были вызвать на опознание. Как он сразу об этом не подумал. Ее могли вызвать в обычный морг, однако могли пригласить и в чистенький гэбэшный «предбанник», тот самый, куда его в свое время вызывали для опознания Штирлица. Он вспомнил голову Штирлица, крытую газетой, будто арбуз, на оцинкованном столе. Шумный и беспощадный свет. Тухлые подтеки сукровицы. Страшный, напоминающий огородный инвентарь, разделочный инструмент. Одуряющий дух формалина. Следователь что-то вполголоса объясняет ему, смахивает пылинки с его плеча, а молодой патологоанатом, опершись на цинк, матерясь под нос, борется с отрыжкой. Когда сняли газету, Штирлица он, конечно, не узнал.
— Простите, вы из девятьсот восемнадцатого?
Подорогин поднял глаза. У столика стоял парень в темно-синей гостиничной униформе. Чистым белым конвертом он указывал на грушу-брелок с ключом от номера на столе. На боку груши был выжжен номер «918».
— Я. — Подорогин убрал брелок со стола.
— Просили передать в девятьсот восемнадцатый. — Парень неуверенно опустил конверт рядом с чашкой, пристукнул по нему пальцами.
— Кто?
Посыльный развел руками. Порывшись в карманах, Подорогин положил на стол мятую сотенную купюру. Парень, вздохнув, взял деньги.
— Пацан, лет десяти. Сказал передать в девятьсот восемнадцатый. Все.
— Приметы?
— Не знаю… Красный.
Конверт Подорогин вскрыл, выйдя покурить под козырек парадного входа. Было солнечно и очень холодно. Над стоянкой такси росли отчетливые, как сосняк, дымы выхлопов. Из конверта выпорхнула полоска с красным крестом: «Disinfected». Подорогин поддел ее носком ботинка. На обратной стороне значилось: «НИЖНИЙ». Слово было напечатано на пишущей машинке с такой силой, что местами буквы продавили бумагу насквозь.
Мальчишки на заднем дворе «Нижнего» бросали друг в друга снегом, перемешанным с сажей. В магазин Подорогин вошел не с парадного входа, а с черного, через склад, как это уже пытался сделать однажды. С собой у него была старая «но-кия» и пистолет стриженого, который он держал в разрезанном кармане пальто. Пандус и покосившуюся погрузочную аппарель склада покрывал ноздреватый наст. Дверной проем в створке ворот почему-то оказался заслонен изнутри листом фанеры. Фанера прикипела к косяку, ее пришлось выбивать ногой. Опрокинутая набок кара без колес перегораживала вход. Пахло известью и скисшим чадом пластмассы. Ящики с продуктами, деревянный хлам дворницкой, вздыбившийся гипсокартон, драные покрышки — все это громоздилось на полу циклопической кучей и походило на развалины дома. Стены поблескивали от шишковатого льда. На пороге выложенного кафелем предбанничка Подорогин чуть не упал, поскользнувшись на задубелой тряпке, а в комнате игровых автоматов потрогал носком ботинка рухнувший зеркальный шар. Дверь в торговый зал первого этажа подалась не с тем, чтобы откинуться на петлях, а чтобы упасть плашмя. Подорогин прикрыл ладонью глаза от яркого света. Солнце било в пустые окна, горело в черном льду на полу и стенах. Если бы не остовы кассовых турникетов, он подумал бы, что ошибся дверью. Потолок щетинился застывшими побегами битума. От сквозняка с пола взмывали хлопья копоти. Подорогин присмотрелся: где-то на самом горизонте пепелища, поодаль загнутых дугой рам автоматических дверей, дымились суетливые силуэты зевак.
В ресторане «Берег», сдвинув ополовиненную бутылку «Столичной», он рассеянно выкладывал зубочистки вокруг полоски с красным крестом.
Подошла скучающая официантка.
— Желаете еще что-нибудь?
— Нет. Впрочем… — Подорогин сгреб зубочистки. — Месяц назад у вас работал охранник, такой… с «береттой».
— Нам запретили с пистолетами.
— Я не про пистолет.
— Вы нездешний? Я же говорю: нет. — Поджав губы, девица отошла к стойке бара, что-то шепнула бармену.
— Нет, — повторил Подорогин. — Нездешний. Восклицательный знак. — Он воткнул зубочистку в перламутровый ломтик селедки, наполнил рюмку, выпил, не закусывая, и тотчас поднял руку.
Официантка нехотя и настороженно приблизилась.
— Как вас зовут? — спросил Подорогин.
Девица со вздохом переступила с ноги на ногу, оглянулась на бармена.
— Тома.
— Месяц назад, Тома, было тут у вас
— Ах, — взмахнула пальцами Тома, — порезали одного. Точно. С концами, по-моему. А через квартал другого в машине взорвали — как только этого погрузили. У нас еще витрина треснула. А что?
— Был еще один.
Тома озадаченно взвесила щепоть с карандашом.
— Где?
— На скотомогильнике. Имени Свердлова. Не слыхали?
— Нет. — Официантка поправила передничек. — Вы издеваетесь?
— Да нет, что вы.
— Вы кто?
Подорогин отправил в рот кусок селедки.
— Гугенот. Единый в трех лицах.
«Мудак», — шепнула Тома и возвратилась к стойке.
Подорогин коснулся пальцем полоски с крестом. «Disinfected» — это не была заявка на «Нижний», который он вознамерился отстаивать с оружием в руках. Его невидимым доброжелателям не был нужен «Нижний». Если дезинфекция в данном случае подразумевала пепелище, так тому и быть. Но какого черта тогда нужно его невидимым доброжелателям?
В трескучих китайских динамиках по углам клокотал Высоцкий. За соседним столиком две средних лет дамы обсуждали в голос чью-то отставку. Подорогин оглянулся: бутылка «Мартеля», шоколад, зеленые маслины. Роскошные золотящиеся шкуры на свободном стуле. Он взял рюмку, но поставил ее обратно: под локтем одной из дам виднелась полоска с красным крестом. Он посмотрел на свою полоску, засыпанную зубочистками, и, чуть вытянув шею, снова стал рассматривать красный крест под облитым шелком, елозящим по столешнице локтем. Дама, сидевшая к нему лицом, заметила его взгляд, смолкла. Та, что прижимала полоску, тоже обернулась и посмотрела на него. Тонкая коричневая сигарета подрагивала в отведенной руке. Струящееся золото на запястье. Подтаявшая по оттиску бокала помада на губах. Некоей пограничной сферой зрения Подорогин ясно чувствовал смесь испуга и спеси во взгляде обеих женщин, так же хорошо он видел, как та, что прижимала полоску, подняла руку и позвала охранника, но не мог отвести от полоски глаз, пока ее не заслонила жесткая, точно погон, ширинка форменных серых брюк: «Пардон?» Улыбаясь, Подорогин подобрал на колено полу пальто с застрявшим в дыре и торчавшим едва не наружу пистолетом. Улыбка его была обращена внутрь: он вспомнил, что пока располагался на своем месте, соседний столик был не занят, официантка Тома вытирала его губкой.