Николай Попов – Откровения (страница 2)

И ещё: мы испытывали себя…

В прохладную ветреную погоду, под парусом из мешковины, на худой лодке бороздили между островами. Холод проникал по всем щелям в одежде, ноги промокли до колен, но мы вытирали подтёки под носами, упорно сопротивлялись течению…

– Вовчик, греби… ещё метров пять и будет поворот…

– Вот дурак… надо было сапоги вместо кед обуть…

– Санёк, разве кто-то утверждал, что ты умный… Кота, помогай Шурику выкачивать воду из лодки.

– Пацаны, ещё один рывок и мы отдыхаем… Петя, крути влево… и так держать.

Лодка устремилась по течению и мимо поплыли берега, обозначенные на самодельной карте нашими названиями. Здесь были «мыс Надежды», «остров Любви», «пляж Радости», «Философская круча»… Мир мечты – захватывающий и сладострастный!

Мечтание – это, вероятно, детская болезнь пятидесятых годов, потому что действительность не была столь прекрасна, как это можно было изобразить в мечте… Кто-то вылечился от этой болезни, превратившись в скучного жителя планеты… кто-то остался с осложнением романтизма, с ощущением счастья в преодолении… а у кого-то иное осложнение – пессимизм, до хронического цинизма, такие пошли по тюрьмам и до «вышки».

О чем мечтали мы?..

Петя, наш рулевой, к сожалению, через шесть месяцев погиб… нелепо ушёл из жизни, но в нём добро преобладало.

Володя осуществил свою мечту – стал летчиком и живёт так, как устроен.

Саня добился своего, пройдя через множество преград, преодолев свои слабости и недостатки, – стал профессиональными певцом.

Рая и Лида, надеюсь, устроили свою жизнь так, как того хотели.

Для меня и в то время действительность была полна интересного и загадочного… и я чаще предпочитал находиться в реальном мире. Позже понял, что действительность плотнее, чем мечта, окружает нас… и в действительности можно найти такие краски, каких не выдумаешь… Но я не отказываюсь от мечты – она может звать, а для деятельной жизни иногда не хватает зова, на который нужно устремиться.

*

Друг – это я, но с другими добродетелями и пороками… которые я развиваю или уничтожаю в себе – такую формулу я вывел, когда потерял ещё одного друга.

В детстве мне хотелось, чтобы каждый пацан или девчонка были мне другом… Верил в такую возможность, и в этой вере было столько любви ко всем моим знакомым, что не было сомнения – человек не может быть плохим, а если дурное из него вылезает – это случайность… ошибка от недостатка ума и непонимания обстоятельств – и мне многое непонятно… Но во мне постоянно присутствует желание знать, желание понять, в отличие от тех, кто ошибается. Вот так примитивно и по-доброму понимался смысл дружбы и, вероятно, из укоренённого с детства представления и приучился прощать людям, даже если они меня предавали.

*

Говорят: «В каждой голове свои тараканы». Это естественно и удивляться здесь нечему. У каждого свои знания и умение их использовать. Каждый владеет своей силой воображения и способен направить его или на раскрытие истины или на выдумку. У каждого свой ум умеющий складывать знания или сопоставлять их. И не каждый владеет мышлением, а обладающие мышлением, каждый по своему мыслит: кто символически, кто образно, логически или аналитически, прямолинейно или векторно и т.п.

Удивляет другое: многие в основном, несамостоятельные люди, пытаются прихлопнуть чужих «тараканов», забывая о своих и что ещё хуже – не зная о своих. Считающие себя безупречными, из-за самолюбия или высокомерия, не знают и не понимат себя, а значит не могут понять других – по себе судят.

Понять «тараканов» – видоизменить их и использовать во благо, что естественно для самостоятельного человека. Свободная мысль тем и прекрасна, что она не зависит от недостатков ума и чувств.

*

Витя Догорев внедрился в нашу дружбу, как английский шпион: вежливо и деликатно – покорил целеустремлённостью и ясностью цели… которая на следующий день стала неопределённой… Ему захотелось, зная меня как любителя головоломок, чтобы я поучаствовал в определении сути его цели в жизни.

Обана! Парадокс с первой минуты знакомства… И было интересно всмотреться в сию личность.

Он раскрывал свою личность настолько, чтобы возбудить мой интерес… остальное пряталось – так считал он. А мне виделось, что в его душе не было глубины и множество пустот в небольшом объёме, бесталанное лицедейство, скрывающее пустоты, и желание жить возвышенно и богато без наличия терпения, но с неудержимой жаждой спешить… спешить к своей мечте, которую кто-то должен нести ему навстречу, или которую у кого-то, любым способом, можно будет позаимствовать… если бы да кабы..

Считаю его своим другом. Мои отношения и чувства были искренние. Мы вместе пережили, поддерживая друг друга, самое сложное, переходное в жизни время: несостоявшиеся студенты, не желая сидеть на шее у родителей, отправились в самостоятельное «плавание»… найдя место для новой жизни в портовом городке Новороссийске.

Считаю его другом – он первый человек, заставивший взглянуть в нутро и покопаться в душах рядом стоящих людей… и, главное, в себе, что позволило видеть и различать разумное от чувственного, душевное от телесного.

Его кредо было – «снимать сливки» с человека до тех пор, пока он приносит пользу. Стать другом – превратиться в раба, поэтому он не делался другом, а искал себе друзей, которых превращал в «рабов»… но не надолго – до понимания его сущности.

Витя считал, что доверием надо пользоваться на всю катушку, но не домысливал, что его сущность может быть понятной.

Доверчивых может обмануть артист, а Виктор не обладал таким даром – его выражение лица или жесты рук, или напряжение тела передавали его подлинное состояние. При попытке играть – искренность была явно надуманной.

В чем он был мастак?.. Искусно мог оправдывать себя и свои поступки. Это восхищало, и я «учился» такому ремеслу и считал это достоинством человека… пока пару раз не попал впросак, от чего моя совесть возмущалась до покраснения задницы, и не пришло осознание: умение оправдываться – ценнейшая вещь на официальном или судебном уровне, но в быту и естественных человеческих взаимоотношениях – гнусная. В оправдании запах лжи, а там, где ложь, не может быть дружбы. Подтолкнуть к цели, а самому убежать, легко оправдываемый принцип – не моя задача.

Одно было непонятно. Зачем Виктор оправдывался передо мной, зная, что я не верю его доводам? После преодоления преград он обвинял меня в создании трудностей, хотя они исходили от его неуместных желаний. «Обойти – это мимо жизни, не познав ни её, ни себя», – так я понимал всякое преодоление. Скользить по обочине жизни толкают тех, кого предают, а преодоления отсеивают предателей.

Он был для меня единственным учителем или единственным, кого я признавал своим учителем, хотя эту роль он никогда передо мной не играл… просто ему не был известен из художественной литературы герой-учитель.

Дольше всего он играл в Печорина… Быть для него Грушницким, Вернером или Максимом Максимычем я не мог по своей натуре – любил людей за то, что они есть. Негодяи могли злить, но и в них находил прелесть бунтарства, за что прощал негодяйство.

Самая короткая роль Виктора – Дон Кихот… Роль Санчо Пансо была для меня смешной и неуклюжей, а первая встреченная мельница была столь прозаична, что Виктор впал в уныние… пока не возбудился остроумным Остапом Бендером. С остроумием было как-то натужно, а Шурика Балаганова из меня не получилось – «пилить» для меня было глупо…

Но были белые брюки и остроносые штиблеты, а вместо Рио набережная Цемесской бухты с белоснежными лайнерами… и девочки по пять рублей за час, которым я предпочитал пару хороших книг. Витя попробовал… он любил пробовать то, что имеет цену, был одержим страстью приценяться и оценивать…

«Мерзопакостное занятие, когда не испытываешь чувств и не соблазняешь» – я поверил ему на слово и согласен с ним до сих пор… хотя ситуация иного плана – платить не надо, а требуется выполнять «долг».

Насчёт «соблазнять» – это был очередной обман самого себя. Он не соблазнял – он учил. Его интерес к человеку исходил из того, насколько он может его научить и «научиться самому»… Хороший и полезный принцип, но не каждый хотел учиться, и Витя быстро уставал учить: ему было противно видеть и ученика… и себя.

Ежеминутная жажда превосходства над другими была столь болезненна, что в моменты, когда ему сопротивлялись, он выглядел бездушным. Я не сопротивлялся, а уходил, не соглашаясь с его доказательством превосходства, – он повисал в пустоте… и его беспомощность вызывала жалость.

А девчонок он учил… учил «вечной любовью» к себе. Но любить он не умел и не воспитывал любовь в себе, считая это чувство величиной постоянной. Возникающие вспышки влюблённости превращались во временное очарование от которого легко возникала усталость. Большие затраты энергии, пропадает очарование собой… и – разочарование в отсутствии идеала.

Он желал сильных и высоких чувств… а вместо них приходила рассеянность в сознании – он не понимал, что источник чувств он сам, а не тела, глаза или сердца женщин. Более того, в его юношеском сознании укоренилось и жило взрослое и ортодоксальное понимание: «всё даётся извне», а в себе надо всё аккумулировать.

Всякую идею Виктор обсасывал, смакуя и предвкушая яркое исполнение, расчетливо и скрупулезно. Но всё получалось не по-задуманному… и страсти гасли на втором шаге. Кто-то бы сделал – интереснее смотреть со стороны и видеть, как тебя приводят к цели…