Николай Попов – Гирей — моё детство (страница 2)

В зимний кубанский день, когда выпадает долгожданный снег, который пытается сохранить себя, забившись в укромные местечки, ощущаешь в себе силу к сопротивлению.

В весеннюю ночь белоснежное цветение алычи, вишни, яблонь, освещенных светом из окон, наполняют душу восторгом.

Какие чувства ни рождались бы, неожиданные или в первый миг непонятные, они всегда из детства… из гирейского детства.

Взгляд из будущего

В детстве слышал слова людей и верил, что за ними стоят дела… и добродушно взирал на всё происходящее вокруг меня – всё, что делается, так и должно быть, и нет смысла разбираться.

В своих поступках видел правильность и справедливость… Недовольство поступками относил к своему недопониманию ситуации. Вероятно, это были толчки, подсказывающие к необходимости анализа. Чем сильнее неприятие поступка, тем мощнее толчок.

В настоящее время слушаю слова, чтобы понять суть сказанного и услышать истину или понять заблуждение… и пытаюсь увидеть дела, стоящие за словами.

Анализ стал моим инструментом там, где нужна глубина понимания.

Сказанные слова могут потерять свободу движения, но дела освобождают их… Слова свободны, когда говоришь, как чувствуешь, а делаешь, как говоришь.

Иней радостью блестел на траве и листьях, наверно, солнце отражалось в его кристаллах и дарило восторг.

Двигался не по утоптанной дороге, а по траве, оставляя следы круговыми узорами.

«Наверное, ботинки будут намокать, – мама говорит. Они от влаги портятся , и тебе «не настачишься» обуви.»

Мне пришло голову: «А если… здесь шёл бы жираф?.. Он обязательно поскользнулся бы и упал на забор… и сломал бы шею. Поэтому они живут в Африке, там или сушь, или грязь, а иней для них загадка.»

В школе прозвенел звонок, до неё оставалось метров сто – бегом не успею…

– А‑а, голубчик!.. Сегодня всего лишь на две минуты…

– Здрасьте, Василий Иванович!

– Здравствуй, голуба!.. Что сегодня?

– Иней…

– Да, морозец… что отморозил – ноги или нос? – в классе смех.

– …и жираф…

– Да ты что? По Гирею жирафы бродят? – в классе смех, переходящий в гогот.

– Жираф в Африке, но если бы он передвигался по инею, то поскользнулся бы, упал бы и сломал бы шею, – в классе истерический смех.

– За жалость к животным даю только две минуты по стойке «смирно» у доски, – знает, что я и минуты не простою, тем более, когда Витёк Панин корчит смешные рожи…

Смеюсь… и уже «вольно».

– Пятнадцать секунд! Рекорд! Кто рассмешил, гадёныш?

– Стало смешно…

– Смешно дураку, что нос на боку, а смех без причины – признак дурачины.

– Вспомнил жирафа…

– Марш за доску! На весь урок. Панин, следуй за ним… за разговор стоять второй урок.

В действительности я вспомнил муху… она садилась на лысину Василия Ивановича – он её сгонял, она упорно возвращалась, и он снова её сгонял. Класс смеялся вповалку, а он наказал меня: «Только ты, цыганская морда, способен на такие штучки», – как будто я обладаю способностью управлять мухами… отделался стоянием за доской на целый урок.

В первом полугодии в первом классе мне пришлось провести за доской больше, чем за партой. «Чапай» приучал к дисциплине, но вот иногда всё же приходится стоять.

Нудно, аж мурашки в животе бегают. Хочется двигаться, нет терпения стоять и молчать, хочется в Витьком поделиться впечатлениями.

– Витёк, «Чапаю» трудно терпеть?

– Трудно! У него пробит мочевой пузырь.

– Откуда знаешь про пузырь? Я считал, что он есть только у свиней.

– Сестра рассказывала, учат этому в 9‑м классе.

– Мы тоже будем учить внутренности? Бр‑р. Думал, что у него недержание от ранения в ногу…

– Причём здесь нога… его ранило и в живот, и в голову…

– Наверно, немец из автомата стрелял или мина разорвалась… страшно, ревел бы, как паровоз, – боли боюсь.

– Он офицер, как мой папка, они боли не боятся…

– Может, Василия Ивановича ранило, когда он первым выскочил из окопа?

– Тихо, «Чапай» идёт, – предупредил нас вово Хвостов, староста и самый сильный и добрый пацан в классе.

Василий Иванович простучал костылём по коридору, в классе и плотно уселся на стул и, кажется, забыл о нас, стоящих за доской.

Хвостов доложил: «Происшествий в Ваше отсутствие не было».

Василий Иванович пригласил Бориса Олифиренко к доске для решения задачи… будет нескучно и смешно – Боря стеснительный, и боится говорить то, что знает, а вдруг не то. Поэтому приходится «выдавливать» знания наводящими вопросами, которыми мог мучить, издеваясь, Василий Иванович.

– Витёк, ты сказал, что «Чапай» – офицер? Но я видел его в воскресенье пьяным.

– Все калеченные пьют…

– Длинноносый паршивец, о чём шепчешь?

– Решаю Борину задачу…

– Придётся наказать ещё и за подсказку…

– решаю для себя…

– Но вслух… иди помоги товарищу…

– Повторите, пожалуйста, условие задачи…

Василий Иванович разрывается от смеха.

– Во втором классе, а врать не научился, «как сивый мерин». Ложь вредна…

– Он говорит понятное и известное, – думаю я, – но как никогда хочется решить задачу, – прощу и тебя, и Панина, и Боря получит хорошую оценку… Не решишь – накажу и тебя, и Панина, и Борю…

– Прочтите, пожалуйста, условие задачи, – и через пять минут Боря, Витёк и я сидели за партой.

Первый и, наверное, последний раз доказал Василию Ивановичу, что я не всегда вру. Не знаю оценки одноклассников, но Василий Иванович впервые поставил мне пятёрку и в журнал, и в дневник.

– Жирная пятёрка, Микола, с удовольствием под ней подписываюсь.

Детство… Мама…Если отец – пример и гордость, то мама – светило, которое согревает в нестерпимый холод и поднимает дух.

Даже мудрость она излагала на мажорных нотах: «Жизнь для того и дана, чтобы ею в полной мере наслаждаться. Наслаждение фрагментами – не извращение, но явная ограниченность. Жизнь с улыбкой в любых обстоятельствах, не потому что преодолеваешь обстоятельства, а можешь не сетовать в любых ситуациях и научишься радоваться жизни».

Неоднократно замечал: мама, убирая со стола посуду после еды, первоначально сметала крошки хлеба и изящно с трепетным наслаждением отправляла себе в рот.

Меня смущала таинственность и ненужность такого ритуала. В свои двенадцать лет в очередной раз увидел собранные крошки, возмутился… высказал свои соображения по гигиене, упоминая о бактериях и микробах…

Мама ничего не сказала. С глубокой обидой махнула рукой… а глаза увлажнились. Наверное, в тот момент не смог бы я понять суть маминого ритуала, но осознал, что сильно её обидел… Стало стыдно за мой «заумный» язык и неуместный подгляд.

Года через три, во время одного из дальних моих путешествий, попал в ситуацию, при которой более суток не было во рту маковой росинки… мечтал обо всём, даже хлебных крошках. Вернувшись, рассказал об этом маме…