Николай Пономарев – Точка бифуркации (страница 38)

Когда с вахты вернулся отец, мама объявила, что один из нас точно не переживёт это лето и попадёт к психиатру, или оба, причём вперёд она. Мама потребовала, чтобы мы пожалели её нервы и съездили развеяться. И не в Тобольск, а подальше, в Германию.

– В Германию так в Германию, – согласился отец.

Правда, мы не знали немецкого, да к тому же плохо говорили по-английски. Поэтому пришлось большую часть переговоров вести на пальцах. Я уговорил отца заехать в Гаммельн. Глупая идея, потому что ехать туда надо было с Мариной. Но я каждый день рассказывал ей о том, что вижу. Мысленно. Хотя иногда я задумываюсь и начинаю проговаривать. Поэтому к концу поездки отец смотрел на меня косо и тоже склонялся к мысли, что один из нас попадёт в дурдом.

По приезде в Гаммельн я повёл его к Везеру, там разделся и вошёл в воду. Отец побоялся отпустить меня одного и полез тоже. Справедливо. Но я ничего не почувствовал. Нельзя заменить одного человека другим. И делать это должна была Марина. Когда-нибудь она войдёт в Везер. Я верю.

Когда мы вернулись, мама признала, что мне поездка не очень-то и помогла. А отец сказал, что ему теперь тоже надо развеяться, и улетел на работу.

У меня была ещё одна поездка в школу, где раньше училась Марина. Но вахтёр, на этот раз женщина, сказала, что все в отпуске и ничем не может помочь. Вернусь туда в сентябре.

Остаток лета я доживал. Возможно, какие-то события происходили. Однажды на дачу приехал Валерка. Посмотрел на меня и вскоре уехал. Что-то было ещё. Но мне не пришлось бы вырвать все летние страницы, чтобы смять, чиркнуть спичкой и поджечь. Их просто нет. Остался даже не смутный образ и дымка, а пустота.

Сентябрь

Кто как провёл лето, в наших краях определяется загаром. Однако не всегда. Я отлично и равномерно загорел, но, глядя на меня, всё же проще было предположить, что лето моё прошло под землёй. Это я утром на себя в зеркало посмотрел и увидел в отражении зомби.

Мама, хотя для её работы было слишком рано, взялась подвезти до школы. Соврала мне, что там остались важные документы. Не отказался.

– Как ты? – спросила мама, пока я шнуровал ботинки.

Она последний месяц не задавала подобных вопросов, понимала и по пустякам не тревожила. Ответил, что нормально, здоров и ничего не болит. Мама фальшиво улыбнулась.

Линейка заняла почти полтора часа. Утро первого сентября стояло не по-осеннему тёплое, и директор долго перечисляла достижения прошлых одиннадцатых классов, потом выступали спонсоры, потом обратили внимание на первоклассников. Пожелали им успехов, те, в свою очередь, прочитали стихи. Крепкий парень из параллели пронёс вокруг стоявших рядов щуплую первоклассницу с колокольчиком, и она открыла учебный год.

Сергей Сергеевич на первом уроке, традиционном классном часе, отметил, что никаких жалоб на наше летнее поведение от директора не поступило и он этому рад, поблагодарил тех, кто принял участие в летних отработках. Потом пожелал нам успехов в учёбе и успешного отчисления из царства алгебраических формул, литературных сочинений и исторических фактов после сдачи ЕГЭ. Девчонки с первой парты вручили ему цветы и коробку конфет. Он немного смутился, но тут же открыл коробку и угостил девчонок.

Мурзя, как мне потом рассказали, озеленяя город, познакомилась с мальчиком из соседней школы. Я думал, что она сядет со мной или с Вжик, чтобы рассказать о нём, но ошибся. Мурзя села отдельно.

Вжик из Испании прилетала лишь третьего, поэтому Валерка оказался за партой один. Спокойно можно было сесть с ним. Но я выбрал Варвару.

Мы с Варварой посмотрели друг на друга и всё поняли. Так получилось, что Варвара рассталась со Станиславом из химбио. Не знаю почему, никогда об этом не спрашивал, но у них всё же были ещё июнь и июль. Пошуршав в сумке, она протянула кусок шоколадки. Читал, что шоколад поднимает настроение. Я взял, хотя, если смотреть на Варвару, – врут.

На литературе учитель сразу предупредила, что нам писать в декабре сочинение для допуска. Начнём тренироваться, не теряя времени, на первом же уроке и напишем на тему «Как я провёл последнее школьное лето». Я не стал писать. И Варвара не стала. Когда нам сделали замечание, я сдал чистый листок, собрал сумку и вышел. И Варвара сдала и вышла.

На следующий день я не стал напрягать маму, а в привычное время пошёл на остановку. Когда двенадцатый автобус остановился, с робкой надеждой посмотрел в заднее стекло. Пусто. Осторожно вошёл в открытые двери. Заплатил за проезд, сел на заднее сиденье. Когда автобус тронулся, вернулась боль. Здесь всё напоминало о прошлом: кондуктор, водитель, курящий дешёвые сигареты, поручни, мелькающий забор за окном, урчащий звук двигателя. Вот только ездить в автобусе целый год, а может, и всю жизнь, мне предстоит одному. Некому сказать «привет». Никто не ответит «я скучала». Никто не выйдет на остановке «Газтехкомплект». Некому, отъезжая, посмотреть вслед и порываться выскочить, чтобы проводить.

И тут меня затошнило.

Никогда не укачивало в транспорте. Это случилось первый и последний раз.

Я выскочил на следующей остановке и, одиноко стоя под навесом, жадно хватал воздух, удерживая рвотные позывы. Постепенно тошнота ушла. На всякий случай пропустил подошедшую маршрутку. Второго сентября я последний раз в жизни ехал на автобусе номер двенадцать. Отныне до школы добирался только маршрутками.

Назавтра прилетела Вжик.

– Я тебе всё лето звонила, а ты не отвечал, – проходя, бросила она. – У меня фотографии оставались с твоего дня рождения, там, где вы танцуете, но я подумала, что тебе не нужно, и удалила.

Я рассеянно кивнул.

– У меня память на смарте забилась, я столько фотографий сделала. Это была самая впечатляющая поездка в моей жизни. Я там познакомилась с Владиком. Он из Питера. Хочешь, покажу?

Я отрицательно покачал головой.

– А горы?

– Нет, – разлепил я пересохшие губы.

Вжик села не к Валерке, а на заднюю парту, чтобы никто не мешал ей переписываться с Владиком в соцсетях.

Странно, но я отреагировал на потерю снимков спокойно, хотя уже и сам не знал, чего от себя ожидать, и готов был пустить слезу от всякого пустяка. Только отчего-то во рту пересохло. Видимо, организм устал. Да и Марина была права, лучше, если фотографий не останется, чем бессмысленно смотреть на них целыми днями, вспоминая прошлое. Вообще можно было подумать, что я всё выдумал, никакой Марины не было, чубушник для дачи купила мама, а всё мне приснилось, когда первого сентября я ехал в школу. Но нет. Осталась фотография мамы Марины, ни имени, ни нынешней фамилии которой я не знаю. И ещё в телефоне снимок со Сню, тот, где, несмотря на попытку скрыть лицо за пальцами, я видел блеск Марининых глаз. Кажется, остался. Да, я проверил, на месте.

Так я наконец-то вышел из детского возраста и больше не заплачу. Думаю, что не заплачу.

Когда-то Марина сказала, что расставание пережить легче, если чем-то заполнить пустоту. Я начал заполнять её учёбой. Тщательно делал домашнее задание, записался на все доступные элективные курсы и к репетитору английского. Янка не нашла себе замену вместо меня. Я думаю, что даже не искала. Поначалу у нас получалось хуже, чем прежде, но я настаивал на дополнительных тренировках и вскоре вновь начал чувствовать её так же, как и раньше. Никогда больше Янка не называла меня ленивым вомбатом, да и беспечным сурикатом, кажется, тоже. Вереница моих дней стала хоть и однотипной, и монотонной, но чрезвычайно насыщенной, не просунешь лезвия ножа. По воскресеньям я читал, но в основном то, что требовали по литературе. А по улицам гулял совсем мало – перестало хватать времени. Тем более что в маленьком парке зачем-то кронировали рябины. И теперь они выглядят некрасивыми голыми столбиками.

За Валеркой по утрам я не заходил, он научился просыпаться самостоятельно. Правда, на выходных приехал показать новую книгу. Я не стал вчитываться в название, полистал, не изобразив интерес. В этот день Валерка рассказывал мне о всякой чепухе. Ему хотелось выговориться, а из свободных ушей остался только я. Новые уши для прослушивания своих монологов он по какой-то причине заводить не хотел. В общем, сеял свои знания в пустоту. Последний кусок был о незаконченном гештальте. Валерка произнёс имя Марина, и я моментально включил внимание. Хитрый, знал, как его привлечь. Гештальт – это завершённая структура, например, мир вокруг нас мы обязательно видим целостным. Или рисунок, каждый: мой, ваш или Шиле с Климтом. Если рисунок остаётся незаконченным, мы мысленно его дорисовываем. Если в картине мира зияет дырка, мы и её достраиваем. И вот если отношения внезапно прекратились и это не отпускает, то нужно их домыслить, перестать возвращаться к ним. Или научиться жить в новом мире, заново.

– Тебе надо закончить гештальт, – сказал Валерка так, словно по сто раз на дню ему приходилось это делать.

Что Валерка вообще знает о незаконченных гештальтах? Я уже научился жить с дырой в картине мира. Её, как асфальт в Цветнополье грязью, затянуло учёбой и тренировками. Не надо лишний раз трогать болячку, это вам всякий врач скажет.

В общем, я решил, что гештальт обязательно надо закончить.

Нашёл сайт адаптивной школы-интерната в Чукале, где сейчас должна была учиться Марина. Там был указан электронный адрес, и я им написал короткое письмо. Никто не ответил. И ещё там должны быть указаны телефоны учреждения, но то ли разработка сайта была не завершена, то ли из-за безалаберности тех, кто за него отвечал, ни одного телефонного номера не было. Оставалась школа-интернат на остановке «Газтехкомплект». Вместо своей школы утром в понедельник я поехал туда.