Николай Пономарев – Точка бифуркации (страница 30)

– Нет, – шепнул я, когда пальцы коснулись губ.

– Хочешь чаю?

– Столько его выпил на даче, что несколько дней не смогу пить. Если не мешаю, то просто посижу рядом. Нравится смотреть на тебя.

Марина высвободилась из объятий и повернулась.

– Ты же понимаешь, что я не смогу спокойно писать сочинение? Мне тоже нравится смотреть на тебя.

– Тогда мне уйти?

– Не вздумай. Напишем сочинение вместе. Давай выберем: Фет или Тютчев?

Совместное сочинение по Фету у нас вышло очень неплохим, кстати. На уроке литературы отрывки из него потом зачитают перед классом. Хотя по мне, так Тютчев лучше. Вечером пришло сообщение от Мурзи: «Сердце стынет понемногу, / И у жаркого камина / Лезет в голову больную / Всё такая чертовщина!» Со строчками – понятно, Мурзя тоже писала сочинение по Фету, но зачем высылать их на мой телефон с обычным «не тебе», я не понял. Написал в ответ: «А можно высылать на телефон ТОМУ или ТОЙ?!» В ответ получил: «Ой! Прости». И три смайлика смущения.

В понедельник с Мариной решили делать алгебру вместе. Принёс маме клятву, что уезжаю не забавляться, а действительно взялся за учёбу.

Однажды Марина спросила у меня о том, как получилось, что я понял математику.

Ничего особенного в этом нет. Неудивительно, что никто не спрашивал меня об этом раньше. Сначала мне понравились цифры. Если буква отражала звук, то за цифрой стояло особенное значение. Потом меня заинтересовало то, как они сливаются в большее. Точно так же, как для тебя строки Пушкина сливались в нечто более красивое, чем просто слова, для меня вычисление оказалось красивее простых цифр. Мне нравится строить алгоритмы, вычислять вероятности, решать линейные уравнения. Вероятность того, что мы окажемся в одно время в одной части города, пересечёмся в автобусе и начнём встречаться, была ничтожно мала. Но всё-таки была, и мы пересеклись. И эта ненулевая вероятность – чудо. А ещё математика похожа на поэзию. Её очарование нельзя оценить сразу, как в картинах или музыке. Нужно увидеть красоту в строчках. Всмотреться в буквы и цифры, линии чертежей, чтобы они раскрыли своё волшебство, засияли. Но даже отдельно числа полны магии. К примеру, девять. Если из любого числа не меньше двух цифр вычесть сумму этих цифр, то полученное число будет делиться на девять. Или тысяча один. Всякое трёхзначное число, умноженное на тысячу один, в результате будет этим же числом, записанным два раза.

Математика – это вызов для меня. Когда находишь правильный ответ трудной задачи, испытываешь радость. Наверное, здесь тоже замешан окситоцин, и это не даёт мне особенной силы, в отличие от твоих умений. Ни от кого из одноклассников я не отличаюсь ни быстротой ума, ни памятью, ни вниманием. Всё же мой вызов обыкновеннее, чем те вызовы, на которые пришлось отвечать тебе. И умения в математике – это не твоя удивительная способность читать в темноте пальцами речь с губ.

Потом я немного рассказал о красоте множества Мандельброта, фракталах и кривой Коха. Обычно представляют, что бесконечная линия такая, что возникает из-за горизонта и за ним теряется. Но кривая Коха похожа на дорогу до Чукалы. Всего десять сантиметров по карте, а петляет так, что кажется, никогда не приедешь. Так и кривая Коха, замкнутая, но бесконечная. Независимо от того, откуда мы выезжаем, до конца доехать невозможно. Можно гнать, если ты холерик, или притормаживать, сверяясь с навигатором, если ты меланхолик. Бесполезно. Это путь навсегда.

Я знаю ещё многое в математике и когда-нибудь расскажу тебе об этом. Но ни алгебра, ни тригонометрия не объясняют простого факта, что при встрече с тобой, Марина, моё сердце начинает биться, будто я пробежал марафон. Когда я вижу, как ты быстрым шагом подходишь ко мне, я начинаю улыбаться. Здесь другое.

– А семнадцать? – спросила Марина, когда я уходил.

– Что? – не понял я.

– В этом числе есть магия? У меня день рождения семнадцатого сентября.

– Не могу сказать точно, – признался я. – Думаю, что есть в любом.

Семнадцать равно сумме цифр его куба, это я у математика уточнил. Вполне магическое число.

Апрель заканчивался солнечно и ветрено. Потянулась к солнцу ранняя трава. Мама привезла с дачи пакет листьев крапивы, мальвы, любистока. Взялась сварить весенние щи, но с любистоком перебрала, грубоватый у него запах и вкус.

– Ешь, ешь, – ехидно приговаривала мама, – любим-трава же, тебе полезно.

Тоже мне знахарка-дилетант, мне и без её травок прекрасно.

Всё хорошо было в апреле у Валерки. Он всё-таки взялся за анализ сновидений, прервал молчание и рассказал о нескольких. Правда, в них фигурировали еда и кот Генрих, но Валерка убеждал, что это важные символы. Чего, я, правда, позабыл.

Замечательно заканчивался апрель у Вжик. Семья определилась с летним отдыхом, и Вжик предвкушала Барселону и Милан. Поэтому наш город на несколько дней показался ей милым и симпатичным. Звала гулять по набережной, но я не пошёл.

Даже у Варвары всё было как нельзя лучше. Каждую перемену она бежала в химбиокласс и два раза попросила, чтобы я перенёс её сумку с учебниками в следующий кабинет, а сама усвистела посреди урока.

Только Мурзя последнюю неделю апреля ходила в грусти. Не знаю почему, может, с матерью дома проблемы. Ложилась на парту позади меня, прикрывалась учебником и моей спиной и отлёживалась. На вопросы отвечала, что просто взгрустнулось.

На майские праздники Марина, само собой, уезжала. В этом году выпало целых четыре дня подряд. Это же сколько можно отдыхать! Мало январских каникул, долгого двадцать третьего февраля и весенних каникул, так ещё очередная напасть. В субботу отучились за понедельник, и снова в школу только в четверг. Эх!

Конечно, переживал я не из-за школы, а из-за Марины. Я провожал её на автовокзале. С рюкзаком и тяжёлой сумкой. Мне вес показался значительным, не знаю, какие там подарки, но, если Марина каждый раз столько возила, это возмутительно. Бабушка наверняка могла бы прожить и без половины этого груза.

Сказал об этом.

– Обычно сумка легче, – успокаивала меня Марина.

Не знаю, кажется, девочкам вообще не нужно носить ничего тяжелее рюкзака с тремя учебниками. Пусть с пятью. Для остального есть родители или мальчики.

Мы стояли на пятой платформе. Подошёл Volvo, большой, удобный, и увёз Марину. Вот и всё. Впрочем, я ещё перелез оградку платформы, помахать на прощание. Пусть меня погнал оттуда охранник, ерунда.

По дороге домой позвонил всем. Валерка проделывал эксперименты со сновидениями, на праздники собирался спать, записывать и по новой. Мурзя не отвечала. Надо было съездить проведать. Но тут ответила Вжик и согласилась проводить апрель вместе.

– Тим, скажи, гормоны – они на всех действуют? – спросила Вжик, ковыряя пирожное.

– На всех, – машинально ответил я. – Вообще, тебе лучше у Валерки спросить, он прочтёт лекцию.

– Ну его, – сказала Вжик, – он зануда.

Я пожал плечами. В кафе звучала ненавязчивая мелодия. За окном шумел город. Мне было хорошо и спокойно. Я так осенью с Вжик сидел. Наверное, ненадолго вернулся в детство.

– Но это ужасно! – Вжик отложила ложечку. – Вы все как с ума посходили!

– Кто все? – на ум пришла только Варвара. И я, разумеется.

Вжик рассказала, что этой весной полкласса, на её вкус, попятило. Я – первый, но ещё Варвара (Вжик впервые не назвала её Сфинксом), те, что сидят на первой парте, оказывается, не просто так сидят, а ещё пять одноклассниц начали встречаться с парнями, и у двоих одноклассников появились девушки.

– Нет, я никогда такой дурочкой не буду! – подытожила рассказ Вжик и вновь взялась за ложечку.

Я кивнул.

– Вот скажи, – Вжик отодвинула пирожное, – откуда эти гормоны берутся?

– Гипофиз, надпочечники, – без энтузиазма начал перечислять я. – Может, тебе проще прогуглиться?

– А они в классе как-то передаваться могут? От одного другому.

– Воздушно-капельно? – уточнил я.

– Дурак, – вздохнула Вжик. – Вот даже Мурзя потому что.

– Что Мурзя?

– Она тоже, – заговорщицки понизила голос Вжик. – Прислала мне сообщение дурацкое. Со стишками. Представляешь? – полистала историю сообщений в своём смартфоне. – Нет. Удалила уже. Я ей пишу: «Что это?» А она отвечает: «Прости-прости, у меня лапки, я ошиблась».

– Вжик, – сказал я, – что в этом странного? Мурзя и мне такие шлёт иногда. По ошибке. Последний раз были строчки из Фета.

– Видишь, – сказала Вжик назидательно, – и у неё тоже. Вы, когда у вас вот это вот начинается, – тут Вжик изобразила третьестепенного героя из зомби-апокалипсиса, – вы сразу стихи друг другу читаете. Что с Мурзей делать?

– Я бы порадовался за неё.

– Порадовался бы он, – буркнула Вжик и в третий раз взялась за поедание пирожного. – Всё-таки вы дураки! – При этих словах Вжик взмахнула ложечкой, и во все стороны полетели кусочки крема. – Я уж точно никогда такой не буду.

Я очередной раз кивнул и подумал, что это, наверное, выглядит не очень интересно, если наблюдать со стороны Вжик, но очень здорово, когда это в тебе. Гормоны доберутся и до Вжик. Потом. Может, и воздушно-капельно.

– Но это ничем хорошим не кончится! – заявила Вжик, когда мы расходились.

Май

– Обожаю май, – сказала Мурзя, почёсывая за ушком кота Генриха.

Сакраментально, в общем. Май – месяц цветения, лиственной свежести и первых гроз. Прекрасный. Солнце снова выходит надолго, пусть с дачи рано не уедешь, зато там расцвели крокусы. Весь Первомай мы с мамой занимались теплицей. День был не по-весеннему жаркий. Поэтому во второй половине дня мы вынесли шезлонги на площадку из клинкера, пили купленный по пути берёзовый сок в трёхлитровой банке, получали первый весенний загар и болтали о всяких пустяках. Впрочем, загар у меня с апреля.