Николай Пономарев – Точка бифуркации (страница 19)

За эти дни я только один раз вырвался к Марине. Да и то не слишком удачно. Валерий Михайлович, по словам Марины, был плох и спал. Она его стерегла. На всякий случай. Во сне Валерий Михайлович икал.

– Ты сейчас уйдёшь? – в вопросе Марины, кажется, содержался намёк.

– Можно я тоже посижу? – осторожно поинтересовался я. – Действительно, вдруг что-то случится.

– Нет, ничего не случится. Просто… – Марина вздохнула. – Вот видишь, какой у меня папа.

– Ты стесняешься?

– Нет. Не так. Очень хочу, чтобы с ним было всё хорошо. Папа сильно изменился. Наверное, это как внезапно перестать слышать. Лишился важного, без чего мир не полон. И тогда он начал… – Марина прервалась, потому что Валерий Михайлович заворочался. – Я не стесняюсь. Мне – грустно. Не буду сегодня бегать или падать. Прости.

Уходить не хотелось. Я соскучился и, чтобы потянуть время, попросил посмотреть фотографии. К тому же это хороший способ отвлечься. По крайней мере, для меня. Когда грустно, я иногда смотрю чужие фотографии в интернете. Те, что выкладывают Вжик и Мурзя, одноклассники, незнакомые люди. С собой, друзьями, прохожими, деревьями, закатом, котиками в руках, сардельками на тарелке, коврами за спиной…

– Ты будешь смотреть один, – предупредила Марина.

Я согласился и получил в руки большой альбом бордового цвета. Многих фотографий в нём не хватало, все они были довольно грубо вырваны. Из ранних, где Марина была ещё малышкой, остались нетронутыми всего две. На одном снимке, подписанном «Мне полтора года», она сидела в стульчике с яблоком, а на другом, «Мы с папой» – на коленях у Валерия Михайловича в офицерской форме. Большие глаза Марины были немного испуганными, а сама она напряжённой. Почему – неизвестно, из её памяти это стёрлось навсегда. Дальше несколько фотографий из детского сада: новогодние утренники, парадная с воспитателями и на улице с шариком. Одиноко, на целом листе вырванного, осталась фотография, где Марина сидит под веерообразным пальчатым листом небольшой пальмы, в лилово-полосатых шортах, белой футболке и вязаной панаме. В каких краях это снимали, уточнять не стал, очевидно, на юге. Несколько пустых страниц с рамками засохшего клея. Несколько школьных фотографий с Мариной и другими улыбающимися девчонками.

– У тебя есть подруги? – спросил я.

– Мы часто переезжали, – ответила Марина, заглядывая в альбом. – Поэтому почти не было. Но в школах я со многими общалась. С Машей мы были подружками, – она показала пальцем её среди девчонок. – Но это не у нас было, а в Барнауле.

Дальше альбом был пуст.

– Там вырванные фотографии, но зачем?

– Они не нужны.

– Разве, убрав фотографии, можно стереть прошлое из памяти? – изумился я.

– Я пытаюсь, – сказала Марина. – И папа пытается, но посмотри на него. Он прячет от меня мамину фотографию. Думает, я не знаю. Как посмотрит на неё, так сразу вот… Если найду, обязательно выкину.

Ей не очень-то нравилось фотографироваться. В тот день Марина сказала: «Фотографии – это как следы на снегу. Охотник идёт и читает, какой зверь пробежал до него. Нет следов – нет охотника. Мне удобно так. Ты можешь сказать – замуровалась. Но подумай, я взялась ниоткуда, может так быть, что меня совсем не существует? Я только в твоём воображении. Или наоборот, это весь мир в моём воображении. Каждая книга для меня фантастический роман, где есть разговоры, музыка, шорохи, шумы. Где мальчики читают стихи девочкам в телефонную трубку и наоборот. Всё это выдумано, как и выживание на Марсе, полёты в прошлое и будущее, контакты с инопланетянами. И если это правда, то другие люди от меня ничем не отличаются. Все читают по губам, все ошибаются, может быть, больше, чем я. Мне и таким, как я, даже лучше. Мы язык жестов знаем. А однажды я растворюсь в мире, внезапно, как появилась. И ни один человек этого не заметит. И я не замечу. Если ты отражение в моём мире, то и останешься в нём до конца, никаких других подтверждений не нужно. И если я лишь твоя фантазия, то зачем тебе доказательства? Зачем оставлять следы на снегу? Не красивее ли он нетронутым?»

Будь я Валеркой, нашёл бы что сказать. Что мир объективно существует. Что кроме чтения по губам у нас всё же есть звуки. Куда мне!

– Кто он, этот охотник? – этот вопрос был единственным, что пришло мне в голову.

– Расставание, – ответила Марина, не сдерживая вздоха. – Я всё больше и больше его боюсь.

– Расставание?

– Да. Всё закончится. Мне хорошо, когда ты рядом. Когда мы сидим в автобусе. Всё могло закончиться в первую встречу. Я почему-то остановила тебя.

– Жалеешь?

– Что ты, нет. Ты умеешь быть со мной. Я тебе верю.

– А в первую встречу у фонтана, что было тогда?

– Меня трясло. Это было что-то волшебное, не из моей жизни. Я и сейчас не понимаю, почему ты позвал меня. Когда я впервые увидела тебя в автобусе, подумала, что это самый красивый мальчик, который мне встретился. Что у такого точно нет отбоя от девчонок. Я восхищалась тобой, глядя на отражение в окне, и ненавидела, потому что у меня нет шанса обратить на себя внимание.

– Ты красивая, – вставил я.

– Не в этом дело, сам же понимаешь. Я – глухая тетеря и не могу полностью оценить все твои таланты. И потом, всё это может оказаться лишь игрой. Выдумкой. Молчи, я всё равно не слышу. – Она закрыла глаза. – И не вижу. Я не хочу, я боюсь оказаться на месте папы. Брошенной. Лучше не иметь никого, чем иметь и потерять. – Она открыла глаза. – Но тебя я буду помнить очень долго.

– Я тебя буду помнить всегда.

– Не говори «всегда», – сказала Марина. – Останется смутный образ, дымка, а лучше вообще пустота. Так ведь?

– Нет! – ответил я возбуждённо. – Нет, не лучше. Я буду помнить всегда. И да, следы на снегу – это красиво.

Марина покивала и грустно улыбнулась, мол, думай что хочешь. Я вернул ей альбом, полный прорех памяти. В кармане куртки надрывно зазвонил телефон, разрушая всю атмосферу. Марина этого не слышала, но я машинально посмотрел в сторону звонка.

– Тебя потеряли? – заметила Марина.

Я кивнул.

– Тебя могут потерять многие, – подытожила она разговор. – Меня только папа.

– А я?

Грустная улыбка сошла с её губ. Теперь она смотрела на меня скорее иронично-оценивающе. Это неприятно, но я терпел.

– Ты никогда не потеряешь всё.

Ну да, куда мне потерять всё. Пока я смотрел альбом и мы разговаривали, на телефон пришло несколько сообщений, включая вопрос Янки, а отчего, собственно, меня, ленивого вомбата, нет на тренировке. Как-то вылетело, что они уже начались. Ну и, конечно, от каждого из нашей компании: Мурзи, Вжик, Валерки. Даже мама отметилась, прислав вопрос: «Не знаешь, где лобзик?» Оказывается, у нас дома есть лобзик. За этим мама и позвонила. Я читал все эти сообщения и злился. На всех – за то, что они отвлекли меня от разговора с Мариной, в общем-то исчерпанного. На себя – что не нашёл другой темы. На Марину – что она не верит в возможность помнить вечно.

– Гляжу на папу, – сказала Марина, когда я уходил, – и думаю о том, как много времени нужно, чтобы забыть.

Мой отец улетал на вахту. Мама собрала ему сумку, положила туда тёплое бельё, всякие нужные мелочи, сунула и кусок колбасы. Отец, сказав что-то вроде: «Хорошую собрала корзинку», – уехал в аэропорт. На севере обещали морозы под сорок. У нас всего двадцать девять. Переносятся нормально из-за сухости воздуха, но всё равно от остановки до автобуса лицо успевало замёрзнуть, даже если кутаться в шарф. У январского холода полезно только одно свойство – он даёт ощущение уюта. В какое бы тёплое место ты ни зашёл, пусть цветнопольский магазин с извечным запахом бочковой селёдки и пролитого на пол разливного пива, пусть «Беляшная» с равномерным густым запахом выкипевшего растительного масла, пусть автобус, водитель которого так отчаянно курил, что табачный дым просачивался до самого заднего сиденья, везде тепло, охватывающее тебя, немедленно дарило удовольствие. И уже к этому примешивалось особое интимное чувство, рождавшееся у меня, когда я был рядом с Мариной. Встретиться так, чтобы надолго, чтобы поговорить, погулять, посмеяться вместе, не получалось из-за холода, олимпиады по математике, тренировок, домашних заданий, которые накапливались так, что этот завал нужно было разгребать. К тому же Валерий Михайлович весь январь был плох. То из-за соседа, получившего аванс, то из-за знакомых на работе, то из-за злосчастной фотографии красивой женщины с глазами как у Марины. А ко мне она ехать наотрез отказалась, спасибо маме с её неуёмной заботой.

Так, между холодом и уютом, январь и прошёл.

Февраль

Всякий другой месяц, кроме летних, либо начинает четверть, либо заканчивает. Этот – уникален, потому что он посередине третьей четверти, не начинаешь втягиваться в учёбу после каникул и не сдаёшь суматошно все долги. Он безапелляционен – сел и учись. С другой стороны, прожить его можно на расслабоне. Февраль строгий, но не суровый, как и погода в этом месяце. В начале – холодно даже голубям, неохотно слетающимся на рассыпанные старушками крошки хлеба. То есть слетаются, конечно, но лучше бы старушкам накидать крошки на чердаках, где голуби живут, высиживают потомство и отогревают замёрзшие клювы. Не страдают разве что бесшабашные синицы, объедающие голубей, да свиристели, прилетевшие полакомиться урожаем рябины и глядящие с веток на мёрзнущих городских жителей как на слабаков. В последних числах отогревается не только снег, начинающий покрываться тонкой чёрной корочкой и подтаивать по краям тротуаров, но и собаки в будках, лающие теперь гораздо чаще, и коты, внезапным мяуканьем пугающие вечерних пешеходов. Голуби целыми днями вальяжно гуляют среди крошек и своего же обильного помёта, от безделья воркуют и гурчат. Возобновляется подзабытая с декабря капель. Словом, путешествие от зимы до весны за двадцать восемь дней, если год не високосный. Этот был самый обычный.