Николай Переяслов – Маяковский и Шенгели: схватка длиною в жизнь (страница 90)

Когда же грабежом украсится атака? И все лишь потому, что старичок чудной, В рубашку нарядясь, решил вести их в бой.

Кашкин ругал эту строфу Шенгели за «грабеж» – у Гнедич стоят более благородные (и вполне естественные) «битва» и «трофеи». Третья-четвертая строки у Гнедич вышли очень слабыми, в конце шестой строки «просто смех» – такой же «упаковочный материал», за который Кашкин порицал Шенгели. В шенгелевском исполнении эта строфа выглядит гораздо достойнее, вот только концовка («в рубашку нарядясь», тогда как по смыслу Суворов, наоборот, раздевается до рубашки) смотрится неубедительно.

Песнь 7, строфа 55:

Байрон Suwarrow chiefly was on the alert, Surveying, drilling, ordering, jesting, pondering; For the man was, we safely may assert, A thing to wonder at beyond most wondering; Hero, buffoon, half-demon, and half-dirt, Praying, instructing, desolating, plundering; Now Mars, now Momus; and when bent to storm A fortress, Harlequin in uniform. Гнедич Суворов появлялся здесь и там, Смеясь, бранясь, муштруя, проверяя. (Признаться вам – Суворова я сам Без колебаний чудом называю!) То прост, то горд, то ласков, то упрям, То шуткою, то верой ободряя, То бог, то арлекин, то Марс, то Мом, Он гением блистал в бою любом. Шенгели Суворов начеку все время был; притом Учил и наблюдал, приказывал, смеялся, Шутил и взвешивал, всех убеждая в том, Что чудом из чудес он не напрасно звался. Да, полудемоном, героем и шутом, Молясь, уча, громя и руша, он являлся Двуликой особью: он – Марс и Мом – один, А перед штурмом был – в мундире арлекин.

Эту строфу Кашкин называл «центральной строфой о Суворове»; в ней Шенгели досталось за «двуликую особь» и за попавших на рифму («на смысловой удар»)«шута» и «арлекина». Гнедич, как видим, совершенно преобразила конец строфы: Суворов у нее прост, горд, ласков и упрям, он ободряет шуткою и верой; он не разрушает, не опустошает, как у Байрона; он уже не полудемон, зато блещет гением в любом бою.

Песнь 7, строфа 58:

Байрон Suwarrow, who was standing in his shirt Before a company of Calmucks, drilling, Exclaiming, fooling, swearing at the inert, And lecturing on the noble art of killing, — For deeming human clay but common dirt, This great philosopher was thus instilling His maxims, which to martial comprehension Proved death in battle equal to a pension. Гнедич Суворов, сняв мундир, в одной рубашке, Тренировал калмыков батальон, Ругался, если кто-нибудь, бедняжка, Неповоротлив был иль утомлен. Искусство убивать штыком и шашкой Преподавал он ловко; верил он, Что человечье тело, без сомнения, Лишь матерьял, пригодный для сражения! Шенгели Суворов в этот час, вновь командиром взводным, В рубашке, сняв мундир, калмыков обучал, Их совершенствуя в искусстве благородном Убийства. Он острил, дурачился, кричал На рохль и увальней. Философом природным, От грязи – глины он людской не отличал И максиму внушал, что смерть на поле боя Подобно пенсии должна манить героя.

Кашкин ругал Шенгели за то, что Суворов у него совершенствует калмыков «в искусстве благородном убийства», т. е. ровно за то, что написано у Байрона. Кроме того, он гневался на образовавшихся в переводе «рохль и увальней» (байроновское «inert»). Гнедич меняет благородное искусство убийства на «искусство убивать штыком и шашкой» и, сбиваясь на более сентиментальный, чем у Байрона, тон, вызывает у читателя жалость к солдатам словами «если кто-нибудь, бедняжка, неповоротлив был иль утомлен».

Кашкин писал:

«Если присмотреться к этим и многим другим аналогичным местам текста, то получается какая-то странная, неприглядная картина. Суворов – это какой-то экзотический “Сьюарру”, а отсюда и все прочие его качества: “любовник войны”, “двуликая особь”, “старичок чудной”, “старичок, весьма криклив и скор”, “русский острячок”, написавший “глупый стишок” или “романс игривого пошиба”. А русские солдаты, суворовские чудо-богатыри – это “свирепые солдафоны”, “привыкшие убивать и женщин, и детей”, или “егеря… испуганные превыше всех приличий”, или “орлы кутузовские”, при штурме Измаила “жавшиеся друг к другу в уголках”.

Люди, не читавшие подлинника, спросят: но, может быть, это так и у Байрона? Нет, даже когда подобно, это не так! А здесь важен каждый оттенок. Есть, например, у Байрона обозный, с замиранием сердца ожидающий “опасности и добычи”, или солдаты, жаждущие “денег и завоеваний”, но нет “грабежом украшенной атаки”, нет солдафонов и трусов егерей и, главное, нет того, чтобы Суворов “вдувал желанье битв, венчанных грабежом”. Где у Байрона “убийств разгул кромешный”? Нет у него ни “двуликой особи”, ни “парной крови”, ни “романса игривого пошиба”, ни “острячка”, ни “глупого стишка”. Что же, оскудели возможности русского языка или нет в нем для характеристики Суворова таких слов, как шутник, балагур, прибаутка?