Николай Переяслов – «Дело» Нарбута-Колченогого (страница 4)
Предсказанный в этом письме финал скоро наступил – 5 апреля 1911 года Нарбут сообщил Кузмину: «Вчера на нашем заседании окончательно выяснилось, что прежнее ведение «Gaudeamus’а» невозможно: издатель предложил такие условия, на которые я никак не мог согласиться… Посему пасхальный (вообще очень беспорядочный) номер будет последним, вышедшим под бывшей редакцией. Из стихов, что было лучшего и набранного, я вместил всё в этот последний номер».
Журнал просуществовал меньше года. То ли прогорел, то ли проспорил себя в недрах редколлегии (в её прощальной вежливой перепалке с издателем обе стороны выставляют ту и другую причины). Но он был еженедельным. Всё-таки вышло 11 номеров. И подписчики «Gaudeamus’а», кроме перевода Блока, прочли много новых стихов, олицетворивших поэзию весны 1911 года – от Валерия Брюсова и Вячеслава Иванова до Максимилиана Волошина и Георгия Чулкова. «Gaudeamus» вместе с «Аполлоном» открыл читателю Анну Ахматову – первые её публикации прошли в трёх номерах именно этого издания.
Нарбут же публиковал свои стихи в этом журнале регулярно. Но стихи его были уже несколько иными, чем раньше – и похожими, и не похожими на свой «первый год творчества».
Это именно 1911-й год и поставил поворотную веху столбовой дороги русской поэзии. И решительный шаг на этом повороте сделал Владимир Нарбут – для него этот год был очень важным в его творчестве. Вместе с другими молодыми писателями он стал постоянным посетителем поэтического салона Вячеслава Иванова и его же «Академии стиха», которая собиралась в редакции «Аполлона», где старшие символисты оценивали произведения молодых. В октябре 1911 года молодые создали себе «Цех поэтов» по характеру ремесленных гильдий во главе с уже известными Гумилёвым и Городецким – и сюда же вошёл и Владимир Нарбут, сблизившийся с кругом будущего «Цеха» и ставший адептом зарождающихся идей «адамизма» и «акмеизма».
Расцвет литературной деятельности Нарбута совпал с кризисным для поэзии временем – расколом символизма и появлением новых школ – акмеизма и футуризма. Приемля звуковое богатство символистов, акмеисты выступали против «братания с потусторонним миром». И Нарбут, как акмеист, проявляет интерес ко всем явлениям жизни – малым и большим, великим и ничтожным, его стихи всё больше наполнялись изображением отнюдь не высоких переживаний, а самых ординарных явлений жизни, воспроизводимых как бы рембрандтовскими красками.
В эту пору, надо сказать, Владимир откровенно поклоняется Брюсову, он видит в нём мэтра, как и Гумилёв, и робко шлёт ему в «Русскую мысль» свои стихи, прося их напечатать. Он сообщает Валерию Яковлевичу о работе над биографией любимого им поэта Коневского.
В это время он уже довольно много писал и начал публиковаться всё больше и больше. «А с 1911 года, – как зафиксировал он сам, – печатался уже почти во всех столичных газетах и журналах. Попадал в „толстые“ довольно удачно и – без протекции».
Вспоминая свою жизнь в северной столице, поэт Георгий Иванов в своих знаменитых «Петербургских зимах» так описывал свои встречи с начинающим здесь обживаться поэтом из Глухова:
«Поэт Владимир Нарбут ходил бриться к Молле – самому дорогому парикмахеру Петербурга.
– Зачем же вы туда ходите? Такие деньги, да ещё и бреют как-то странно.
– Гы-ы, – улыбался Нарбут во весь рот. – Гы-ы, действительно, дороговато. Эйн, цвей, дрей – лосьону и одеколону, вот и три рубля. И бреют тоже – ейн, цвей, дрей – чересчур быстро. Рраз – одна щека, рраз – другая. Страшно – как бы носа не отхватили.
– Так зачем же ходите?
Изрытое оспой лицо Нарбута расплывается ещё шире.
– Гы-ы! Они там все по-французски говорят.
– Ну?
– Люблю послушать. Вроде музыки. Красиво и непонятно…
Этот Нарбут был странный человек».
Жил взахлёб. Кутил с купеческим размахом. Бывало, бил зеркала в ресторанах. Стригся у самого дорогого парикмахера Петербурга. Роскошно одевался. И писал стихи. Николай Гумилёв называл самыми талантливыми поэтами Ахматову и Нарбута.
В апреле 1912 года в санкт-петербургской типографии «Наш век» Владимир Иванович Нарбут под маркой «Цеха поэтов» отпечатал свою небольшую поэтическую книжку «Аллилуйя», которая состояла всего лишь из двенадцати необычайно сложных по форме и чрезвычайно эпатажных по содержанию стихотворений. Клише для этой книги были изготовлены цинкографией Голике, причём контуры букв были заимствованы из старой Псалтири, относящейся по времени к началу XVIII века. А клише для обложки было выполнено по набору, сделанному Синодальной типографией.
Поэтическая манера представителя натуралистического крыла акмеизма В. Нарбута ассоциируется подчас с его скандальной репутацией и «вызывающим антиэстетизмом». Его стихи, опубликованные в цеховом журнале акмеистов «Гиперборей», и особенно выход книги «Аллилуйя» были названы «жеребячьим выпадом», который совершил «грубый, нечистоплотный и нарочитый Нарбут».
Вот, например, стихотворение «Лихая тварь» из сборника «Аллилуйя», где речь идёт о ведьме-оборотне, растленной лесовиком:
Тематически баллады Нарбута, собранные во второй книге его стихов, восходят к художественному миру малороссийского фольклора и этнографическому бытописательству в духе жанровых сценок (этнографические очерки о Малороссии он публиковал ещё в 1908 году). Многократно отмечалось влияние на Нарбута ранних «малороссийских» произведений Гоголя. Натуралистичность произведений Нарбута оказывалась в строгом согласии с акмеистическим принципом «адамизма», т. е. «мудрой простоты» художника со «святой невинностью» первобытного человека, созерцающего мир (само название книги Нарбута связано с высказыванием Сергея Городецкого о том, что акмеисты – «новые Адамы», призванные «пропеть жизни и миру
Михаил Зенкевич и некоторые другие исследователи полагали, что именно разительное несоответствие церковно-славянского шрифта, которым были набраны стихотворения книги, их кощунственному содержанию повлекло за собой запрещение и изъятие “Аллилуйи”. В одной из своих неопубликованных бесед он вспоминал: «Его “Аллилуйя” конфисковали только за то, что она была напечатана церковно-славянским шрифтом. Ему так нравился церковно-славянский шрифт, что он вот этот церковно-славянский шрифт упросил из синодальной типографии, и туда вот, в “Наш век”, в типографию взяли… И она с титлами, с красным титлом была напечатана… После этого: что такое – “Аллилуйя”? Смотрят, что такое: божественное, должно быть, что-то, а там – херовина какая-то, знаете. После этого её конфисковали. Ну, ничего, потом 80 экземпляров он успел разослать по журналам…»
Большинство критиков приняло книгу «Аллилуйя» в штыки, оценив её «настолько низко, насколько это возможно», и аттестовав стиль Нарбута как «грубый, нечистоплотный и нарочитый». За редкими исключениями, позднейшие суждения о второй книге поэта также сводились к разговору о нарбутовском хулиганстве или – в лучшем случае – о нарбутовском эпатаже бодлеровского толка. Многие писали об авторе «Аллилуйя» как об «акмеисте, специализированном на воспевании “грубой плоти”, подаваемой в нарочито сниженной, эпатирующей, “откровенной” манере, близкой к “эстетике безобразного” французских “проклятых” поэтов и русских футуристов»
Стихи его действительно были в какой-то мере переполнены животной плотскостью и сочностью – хотя, мне кажется, ничуть не безобразной, а просто неприкрытой и перешагнувшей через интеллигентскую стыдливость и не скрывающей тайну интимной близости. Таковым, например, является его стихотворение «Клубника», включённое в сборник «Аллилуйя», в котором воспевается именно тяга к физической близости:
Как видим, Нарбут решительно предпочитает пошловатой двусмысленности стихов своих предшественников – грубую откровенность «нового Адама». Однако поэт на этом не остановился и включил в свою книгу ещё одно стихотворение – «Как махнёт-махнёт – всегда на макогоне», в котором эпатирующая эротическая откровенность доведена до мыслимого предела:
Поэт Владислав Ходасевич, считавший первую книгу Нарбута «совсем недурным сборником», вторую счёл «более непристойной, чем умной». Литературный наставник Ходасевича этого периода – Валерий Брюсов, похваливший в своё время дебютный сборник поэта – также отозвался об «Аллилуйя» прохладно, сказав, что: «Книжка г. Нарбута содержит несколько стихотворений, в которых желание выдержать “русский” стиль приводит поэта к усердному употреблению слов, в печати обычно избегаемых».