Николай Павлов – Граница надежд (страница 64)

— Человек должен уметь жить, — размахивал руками порядочно выпивший Щерев и при этом подливал вино в бокалы. — Пожалуйста, вот яблоки, мандарины, не стесняйтесь. Мы выполнили план досрочно на сорок два дня, четыре часа, тридцать минут и пятьдесят секунд. Точная математика... Так разве я не имею права, как главный плановик завода, повеселиться в этот вечер? У государства ничего не прошу. Мне море по колено. Важно только то, что вот тут у меня переполнено, — ударил он себя в грудь. — Переполнено, и потому хочется петь.

Раздался нестройный звон десятка бокалов. Играл магнитофон. Одна за другой чередовались песни, которые были модными много лет назад, и главный плановик все больше млел от удовольствия. Он попытался подпевать записанным на ленту исполнителям, но голос его взвился чересчур высоко и оборвался так же неожиданно, как и возник.

К полуночи Щерев остался один. Перемотал кассету магнитофона и постучал в потолок.

— Симеонов, до каких же пор я буду тебя ждать, человече? — крикнул он квартиранту, который отправился укладывать спать дочку. — Ребенок и сам ляжет. Ведь мы же рядом. Весь дом освещен! — Он провел рукой по голому темени и остановился перед большим стенным зеркалом. У него все расплывалось в глазах, и он подошел еще ближе. В зеркале за его спиной отразилась тщедушная фигура Симеонова. На его лице резко выделялись седеющие усы и орлиный нос.

— Так что же это такое, мужчины мы или нет? — встретил его Щерев и заставил присесть. — Чего тебе положить: кусочек поросенка или птичьи потроха?

— Я сыт, этого для меня, пожалуй, многовато! — простонал Симеонов и потянулся за бокалом.

— Пусть уж лучше будет многовато, чем маловато. Было время, когда нам всего недоставало, но сейчас...

Симеонов взял с тарелки кусочек и быстро запихнул в рот. В этот вечер все казалось ему горьковатым. И дело здесь было не в том, какая собралась компания у хозяина. Симеонову стало не по себе еще в полку.

...Сариев застал его в кабинете через несколько часов после окончания рабочего дня.

— И ты тоже еще здесь? — спросил он еще в дверях.

— За полк отвечаю и я, товарищ подполковник. И мне не безразлично, что в нем происходит, — резко ответил Симеонов.

— Ты отвечаешь за него, не выходя из кабинета? — спросил Огнян.

— С подобными подозрениями мы никуда не придем.

— А с помощью выжидания?

— На что вы намекаете?

— Ни на что не намекаю, Симеонов, просто мне больно, ведь в академии мы были друзьями, а когда я уезжал в Советский Союз, на вокзале мы расцеловались, как братья. — Нижняя губа Сариева дрогнула.

— И что же?

— А когда я вернулся, то все стало другим...

— Вы хотите сказать, что для нас обоих здесь нет места? — Симеонов говорил уже спокойнее.

— Речь идет не о месте, Симеонов, а о той злобной радости, которую ты испытывал, когда я нес на руках несчастного Тинкова. Ты оказался тем, кто сразу же отправил и остальных членов экипажа в госпиталь, объявив, что они «не в своем уме» от потрясения. Да, Тинков умер. В его смерти виноват я. А ты, как друг, хоть раз пришел ко мне, чтобы спросить, как я себя чувствую?

— Я могу уйти? — поднялся со стула Симеонов.

— Опять убегаешь! — присел на край письменного стола Сариев. — Ведь ты остался, чтобы посмотреть, что принесет брожение в полку, начавшееся после того, как матери пострадавших получили письма.

— Вы много себе позволяете!

— Если меня не отправят в тюрьму, будем ли мы еще служить вместе, Симеонов? — в упор посмотрел на него Сариев. — Можешь ли ты быть со мной честным? — Его слова, как выстрелы, попадали в цель, и Симеонов дрогнул.

— Я не рассчитываю ни на своего отца, ни на его знакомство с генералами, — желчно заявил он. — Я всего добился сам. Если вы боитесь, что не выдержите, когда все вас оставят, то это уже ваше дело.

— Наконец-то ты выговорился! — Грустная улыбка появилась на лице Сариева. — Лучше уж так, чем жить иллюзиями.

— На меня не рассчитывайте! — взял свой плащ Симеонов и, не спрашивая разрешения, вышел.

...Совсем по-другому было в доме Щерева, словно тот жил в другой стране, словно дышал другим воздухом. Симеонов смотрел на раскрасневшиеся лица подвыпивших гостей и думал о своих неудачах. Двадцать лет он служит в армии и всегда только чьим-то заместителем. Уже и стареть начал, а так ничего и не достиг. Чем его превосходил, например, Сариев?

— Освободи свою душу от забот, — положил руку на его плечо Щерев. — Думай о своей жизни. Никто не вернет тебе годы, напрасно прожитые в глуши.

— Поздно, бай Геро, очень поздно, — вздохнул Симеонов и подумал, что скорее всего Сариев будет отстранен от должности. Следователь был весьма категоричен.

— Поздно бывает только для умерших. — Щерев хрустнул запеченной корочкой поросенка и снова налил вина. — И на твоей улице еще будет праздник. Держись до конца.

— У меня нет больше сил, — сам того не замечая, начал исповедоваться Симеонов. — Каждый тебя запугивает, каждый подстегивает, все чего-то требуют. Из-за Сариева погиб солдат, его ждет суд, а он все мотается передо мной, подливает масло в огонь. А все потому, что у него есть опора.

— Опора? — тихо рассмеялся Щерев. — Раз ты чувствуешь, что стало скользко, так чего же ты ждешь? Подливай и ты! Если он упадет, раздави его и больше не обращай внимания. Хныканьем ты ничего не добьешься, запомни мои слова. Если бы я только хныкал, то больше чем дворником так и не стал бы. А ты молодой, способный.

Симеонов поднял голову, посмотрел на него. Последние слова Щерева пришлись ему по душе. Захотелось их услышать еще раз, чтобы повысилось настроение.

— Не знаю, с чего взяться за дело. Завтра на меня ляжет вся ответственность. — Он поднялся и посмотрел на беспорядочно расставленные стулья и разбросанные по столу огрызки, вилки, ложки и бокалы. Посреди горки костей красовался дамский платочек. — В любой момент нам могут приказать отправиться на большое ответственное задание, а он торчит в полку, ждет манны небесной. Как только заиграет труба, он пойдет шататься по судам, а мне придется ломать себе голову, исправляя всякого рода недоделки.

— Свинство! — заявил Щерев, следя за ним помутневшим взглядом.

— Нет, это не свинство, это... — распалился Симеонов, но, заметив, что Кирилл Цанков стоит в дверях, прекратил разговор.

Племянник Щерева любил наблюдать за подвыпившими людьми. Иногда он пытался им подражать, но все-таки никак не мог понять, как же он выглядел в такой момент и восприняли ли его гости как завзятого весельчака.

— Привет ополченцам и гренадерам! — крикнул он.

— А-а, новое гвардейское пополнение! — оживился Щерев. — Скитальцы! Целыми ночами колесят по улицам и поют песни во славу труда, а ты все жалуешься, что устал, что все делаешь из последних сил.

Симеонов его не слушал. Увидев Кирилла, он обрадовался тому, что слушателей стало больше, и подошел к нему.

— Держи! — Подал ему бокал с вином и поднял свой. — Ты его не слушай. Хозяин — прекрасный человек, но сейчас он пьян. Верь тому, что я тебе скажу. Ты служил у меня и знаешь, что танкисты — непробиваемая сила, стальной кулак нашей милой Болгарии. — И он выпил вино, ни с кем не чокнувшись.

И Кирилл выпил.

Симеонов хотел сказать еще что-то, но пошатнулся, как-то неопределенно махнул рукой и, качаясь, отправился по лестнице на второй этаж. Вскоре шаги его затихли.

— Несчастный! — проводил его взглядом Кирилл и налил себе второй бокал.

— Именно такие нам нужны, — глухо, как из-под земли, прозвучал голос Щерева.

— И куда мы придем с такими людьми?

— Туда, откуда они начинали, — стиснул голову руками Щерев: она у него раскалывалась.

— Не поздно ли уже? — задавал вопросы Кирилл. Ему хотелось уязвить своего дядю, заставить его выказать свою слабость.

Щерев не пошевельнулся. Только смерил Кирилла взглядом и переставил бокалы, пролив при этом вино на скатерть.

— Ты, кажется, забыл, кто твои родители? — Голос его прозвучал тверже.

— Зачем ты их приплетаешь сюда?

— Потому что они погибли во имя святого дела. Они стали жертвами тех, кто сейчас у власти.

— Дядя!

— Что тебе уже удалось сделать? — Щерев встал напротив него. По нему вовсе не было видно, что он пил весь вечер. — Или ты забыл свою клятву? — Лицо Щерева покраснело, глаза расширились. — Зачем же я заботился о тебе двадцать два года?

Кирилл молчал.

— Они убили твоего отца. Твоя мать умерла на моих руках во время родов. Она завещала тебе не забывать родную кровь. У тебя нет иного пути.

— Ты живешь старыми представлениями о мире и жизни, дядя.

— И ты это говоришь тогда, когда близок наш успех?

— Венета Дамянова не имеет ничего общего с их делами, — все так же тихо, но взволнованно ответил Кирилл. — Она прежде всего человек.

— Ведь никто не знает, кто ты и чей ты сын, — Щерев дрожал от возбуждения. — Я посвятил тебе всю свою жизнь, чтобы дождаться момента расплаты, а ты раскис перед какой-то женщиной.

— Она мне открыла глаза, дядя. И среди них есть настоящие люди. Я хочу писать. Хочу жить, не испытывая страха.

— Поздно, мой мальчик, — глухо сказал Щерев. — У нас нет права на жизнь. Не забывай о том, кто поджег автопарк в танковом полку два года назад. А Софья, а секретные данные, которые она тебе передавала?

— И об этом я думал.