Николай Павлов – Граница надежд (страница 38)
— Раздевайся! Если бы ты знал, как давно я жду тебя! — Я повесила его шинель и снова повернулась к нему. Как он загорел! Между бровями у него пролегли две глубокие вертикальные морщины, и это делало его каким-то суровым, непроницаемым.
Велико не поцеловал меня, как это бывало всякий раз, когда он возвращался домой. У меня замерло сердце. Мне надо было столько ему сказать, а нужные слова не приходили, мысли разбегались.
Велико сел на диван и стал растирать лоб рукой.
— Не найдется ли чего-нибудь поесть?
Прежде он никогда не начинал с еды. Даже не спросил о Сильве. У него был какой-то отсутствующий взгляд, бесцельно блуждающий по кухне.
— Ну как же так получилось?.. Опять ты со своей беспредельной наивностью... Павел доверил тебе Венету, ты передоверила Венету ее матери, а теперь можно поставить крест на их любви.
— Но разве я могла...
— Я не обвиняю тебя. Душа у тебя слишком мягкая, и ты прощаешь людям их глупость. Чересчур веришь всем, а люди бывают и злые, и подлые.
— Я доверяю им, а верю я только тебе. — Мне едва удавалось сдерживать слезы. Велико никогда со мной так не разговаривал.
— Доверие — весьма относительное понятие... Сегодня я ударил человека по лицу потому, что оказался слабее его, а тот в ответ только спросил меня: станет ли мне легче, если я ударю его еще раз. Вот каким образом он заставил меня понять, как много я для него значу. И заодно понять, что я сам себя не уважаю.
— Поешь, ты устал. — Мне больше нечего было ему сказать, и я села напротив него. У меня кусок застревал в горле, но я старалась выглядеть спокойной, чтобы не волновать его.
— Как Венета? — задал он этот вопрос, хотя сам мысленно был где-то очень далеко.
— Плохо.
— А ее родители?
— У нее нет матери...
— Хорошо, что ты это поняла. Вот уже столько лет Драган стремится сделать нас такими же покорными, как его жена. Это ему не удается, и именно это приводит его в бешенство. Если твоя любовь ко мне хоть на тысячную долю станет похожа на ее любовь к Драгану, я на тебя даже не взгляну. Рабыня! Ты видела настоящую рабыню? Читала о людях, родившихся рабами?
— Читала. — Мучительные спазмы сдавили грудь. — Ну и что с того, что читала?
— Иди ко мне... Так ты очень далеко, — попросил он и оперся спиной о стену.
Я села рядом, и он обнял меня. Держал в своих объятиях, а сам впился глазами в какую-то точку перед собой. Даже не заметил, что я плачу, не почувствовал, что я вся дрожу. Но вдруг повернулся и вытер мне слезы ладонью, потом поцеловал.
— Она давно терзает тебя своими посещениями? — внезапно спросил он о Стефке, и вся моя радость вмиг испарилась.
— Нет! После ее возвращения это была наша первая встреча. — Между нами возник какой-то холодок, словно рядом со мной сидел не Велико, а следователь. Точнее сказать, мне послышался голос Драгана. О, как права была Венета, утверждая, что о любви не надо говорить, ее надо чувствовать.
— А помнишь, что сказала мама, увидев тебя впервые? — спросил Велико, продолжая сидеть все так же неподвижно, устремив взгляд вперед.
— Помню!
— «Господи, да ведь это не женщина, а солнышко...»
Я промолчала.
— Потом, когда мы остались с ней вдвоем, она спросила: «Сынок, а греет ли тебя твое солнышко?» Я ответил, что оно мне согревает душу, и тогда мать сквозь слезы добавила: «Если у человека душа согрета, то ему уже ничто не страшно. И все, с кем он соприкоснется, тоже сочтут себя счастливыми». «Хоть бы это сбылось, мама...» — ответил я и обнял ее.
— А теперь ты считаешь, что это не так?
Мой вопрос остался без ответа. После паузы он продолжал:
— Когда мы арестовали Бодурова и председатель суда спросил Стефку Делиеву, хочет ли она что-нибудь сказать в свое оправдание, та заявила: «А вы совсем не такие звери, как я думала. Вы сохранили мне жизнь. Благодарю за это! Но запомните то, что скажет вам женщина, которая будет ненавидеть вас до последнего своего дыхания: в наших жилах, в отличие от вас, течет благородная кровь. И это в какой-то степени вас привлекает. Но если даже произойдет такое, что ваша кровь смешается с нашей, то рано или поздно наша кровь все равно возьмет верх. Вот почему я ни о чем не сожалею».
Я поняла его, но в голове не было ни одной ясной мысли. Может быть, именно потому у меня вырвалось:
— Она предложила мне взять ее старинную французскую мебель.
— Ты боишься Стефку Делиеву? — спросил он и пристально посмотрел на меня.
— Нет!
Ложь. Я боялась даже себя, а Велико в тот момент показался мне каким-то странным.
— Ныне все во сто крат сложнее, чем в сорок шестом году.
— Знаю!
— Теперь многие приспосабливаются, и человеку надо задуматься, сумеет ли он отстоять завоеванные им позиции.
— И это знаю!
— Судьба каждого в его собственных руках.
— Давно это поняла.
Велико замолчал, но время от времени нежно поглаживал мои пальцы. Кто не знал Велико, тот не знал, как переменчивы его глаза. Когда они темнели, это предвещало бурю, а когда увлажнялись, означало, что грусть брала верх над бушующей в его груди страстью, которую он умел мгновенно обуздывать. Именно это состояние легкой печали, раскрывавшее подлинную его сущность, я поистине боготворила.
— О чем ты думаешь? — осмелилась я нарушить молчание.
— О тебе!.. — прошептал Велико.
— Но я же твоя, только твоя. Прошу тебя, погаси свет!
Я повернула выключатель и легла рядом. Он прижал меня к себе. Пряжка его ремня больно надавила мне на грудь, но это была такая сладкая боль... Я едва не потеряла сознание от счастья.
— Ты хотела бы, чтобы у нас был еще один ребенок? — вдруг донеслось до меня.
Неужели он мог сомневаться в этом? Неужели не чувствовал, что для меня было бы величайшим счастьем носить под сердцем его детей...
Я крепче прижалась к Велико, а он продолжал шептать еще что-то. Я и не пыталась разобрать его слова: чуть загадочные и неповторимо своеобразные — они принадлежали только ему и мне.
Потом он расслабился и тут же заснул.
Я чувствовала себя безмерно счастливой. Расстегнула пуговицу на воротнике его рубашки, чтобы ему легче было дышать, и потерлась щекой о его щеку.
В те мгновения мне казалось, что весь мир принадлежит мне, ведь он рядом... Так бывало и раньше, когда мы еще не были мужем и женой. Примчится он на лошади, а потом ляжет на траву, положит голову мне на колени и скажет: «Прошу тебя, не сердись! Только десять минут...» И заснет. Прижимая его голову к груди и предаваясь мечтам, я думала, что могла бы вот так провести всю свою жизнь.
Просыпался он точно на десятой минуте. Сначала долго смотрел на меня, потом рукой ощупывал мое лицо, одежду, словно хотел убедиться, что я действительно рядом и не сержусь на него за эти десять минут, отданные сну.
Если бы моей тете довелось понять силу той духовной связи, которая существовала между нами, она не стала бы возлагать на меня никаких надежд. Я ногтями впилась бы в лицо каждому, кто попытался бы отнять секунду его отдыха, не говоря уже...
Велико проснулся и зажмурился от яркого света лампы. Он выглядел усталым, но на его лице блуждала улыбка.
Прижавшись ко мне, он заглянул в мои глаза.
— Останься до утра, — попросила я, хотя сама уже застегивала пуговицу на его воротнике, невольно подсчитывая, сколько минут в эту ночь нам осталось провести вместе.
— У меня сейчас весьма сложное положение. Драган снова занялся мной, но на сей раз он, кажется, прав... Если бы на его месте оказался я, то...
— Что ты хочешь этим сказать?
— У меня к тебе одна просьба. Доберись до Венеты. Внуши ей, чтобы она сохраняла спокойствие. Нам случалось усмирять людей и более необузданных, чем Драган. В нем взыграло его крестьянское честолюбие. Но и его можно сломить, если ответить ему тем же. Венета — жена Павла и останется ею!
— Непременно проберусь к ней.
— И вот что еще... Мы с тобой оба сильные, когда идем в ногу, но становимся слабыми и беспомощными, когда кто-нибудь из нас не держит шаг. Теперь сама и решай! Нас свела сама жизнь, и в этом заключается чарующая сила наших взаимоотношений. Хочу, чтобы и на этот раз мы выстояли, хотя не обойдется без новых шрамов. Но у нас есть еще и Сильва, а это не так уж мало. Ну а теперь мне пора.
Он перекинул шинель через руку и вышел. Я знала, что он наденет ее на улице. Это тоже одна из его привычек. Я все еще ощущала тепло его рук, ласкающих меня...
На городской башне пробили часы — время перевалило за полночь.
Люди могут болтать все, что им взбредет в голову. Но я хорошо знал Драгана и потому все еще лелеял надежду, что рано или поздно он все поймет и мы протянем друг другу руки.