Николай Павлов – Горячее лето (страница 21)
— Угу, — машинально ответил он, потом поправился: — Да, мама, я люблю с сыром.
Клавдия Ивановна занималась макаронами, со скрытой грустью посматривала на печально ссутуленные плечи сына. Иногда он что-то бормотал под нос, точь-в-точь как в последние месяцы в Ленинграде. Такого здесь с ним еще не случалось. Больно защемило сердце: «Господи, допекают парня и здесь, на Степном. И из прошлого… Не дают зарубцеваться ранам».
Ей показалось, что она мешает сыну сосредоточиться. Лучше бы уйти сегодня готовить на кухню, хотя она и не любила там тесниться. В квартире жили еще две семьи, одна — со стариками, с маленькими ребятишками. Эти семьи были эвакуированы с Украины, досыта нажились в бараках, теперь получили по комнате и не рвались «домой», потому что «дом» немец по ветру развеял. Понятно, кухня им была нужнее, чем Карповым.
За окном шел «ленинградский» — как сквозь сито — дождь.
«Не знали вы, что в сонмище людском я был как лошадь, загнанная…» — снова уловила Клавдия Ивановна.
— У тебя опять неприятности, Володя? — спросила она, подсаживаясь к столу. — Тогда уж лучше возьми Лермонтова.
— Почему? Ты ведь тоже любишь Есенина.
— Люблю, когда солнышко на душе. В тяжелые времена, в войну и ты ведь возил с собой не Есенина, а Лермонтова. В Ленинграде в те дни по радио звучал Пушкин — «…И стой неколебимо, как Россия!»
— Мама, ты слишком строга, — возразил он, упрямо опуская глаза. — Сердце не закуешь в цепи…
— Ой, Володя, не ново! Это избитая формула самооправдания, — сурово сказала Клавдия Ивановна. — Не люблю, когда так говоришь.
— Что ж…
Они замолчали. Клавдия Ивановна отошла к плитке. Разговора не получилось, а надо бы поговорить по душам. Чем ему еще поможешь, как не словом — ласковым и суровым, правдивым словом.
— Может быть, никто меня не будет любить, как она, — сказал Владимир внятно, четко.
Клавдия Ивановна, справляясь с волнением, ответила не сразу.
— Так — нет. По-другому. Что ни человек, то и характер, то и любовь… Пылко или скромно, ровно или порывисто, но непременно сильно. Верно. Накрепко.
«Тоже формула», — чуть слышно пробормотал Владимир, а громко заговорил с горячностью:
— Да, мама, тысячу раз — да. Логично, но… миллионы людей на свете, а встречаются двое — и никого им больше не надо. Это выше логики.
— Не хочу упрощать, — согласилась она, садясь напротив сына. — Высокое чувство входит в семью и освещает и согревает ее. Незаметно оно передается детям. Только так строится семья.
Они глядели друг другу в глаза, и в глазах была скорбь.
— Будь справедлив и строг: она потеряла право любить тебя, ты — ее. Я говорю не о ребенке, он вам не помеха. Но и тут надо подумать: а вдруг ты не полюбил бы его так, как своих детей? Ты бы сделал его несчастным. А тот, настоящий отец, души в нем не чает. Ради себя, ради нее ты бы принес в жертву счастье двоих ни в чем не виноватых людей: сына и его отца… Да и ваше-то печальное счастье, как хмельное вино, выдохлось бы, и остались бы подонки с осевшими каплями яда — упреками, надорванностью, обидой… Я полтора года чувствовала, как терзал тебя этот яд, и вместе с тобой, Володя, терзалась. Только я всегда знала, что мой сын — сильный человек. Я не ошиблась тогда, я не ошибаюсь в тебе сейчас!
«Рассказать ей про Тоню? Что все они такие… Никогда не хотел в это верить, а теперь знаю. Верность чувству, верность слову — в книжках».
Он не рассказал.
XXV
Все знали: собрание состоится не в клубе, а прямо на строительной площадке завода — у шестого блока.
Блок номер шесть — огромный цех — в лесах. Башенный подъемный кран простер над ним гигантскую ажурную стрелу.
Слева, одетый стенами еще как бы только до пояса, поднялся железным каркасом и стропильными фермами блок номер семь. А справа, в ряду с действующими цехами, — пятый блок, который должен быть заселен людьми и машинами через три месяца.
Сюда и пригласили строители трубопрокатчиков на свое открытое партсобрание.
Скамеек и стульев не хватило. Люди располагались на бревнах и досках, поближе к столу президиума, охватывая его полукольцом.
Карпов сел на скамейку, стоявшую на середине, в самой гуще народа. Соседями его оказались трубопрокатчики. Он этому обрадовался. Настроение было такое, что не хотелось видеть рядом кого-нибудь из знакомых. Тем не менее он невольно примечал, где разместились строители поселка.
Вон в первом ряду — Березов с Егоровым. Через несколько человек от них — Петя Проскурин. Хазаров устроился, как он это любил, на большом круглом чурбаке в сторонке. Из-за его спины выглядывал Семкин. Владимир приглашал с собой Костюка, но тот ответил, что не любит ходить на собрания. В третьем ряду сидел Ивянский.
Председательствующий Мироненко предоставил слово для доклада начальнику стройуправления Боровому.
Владимир привык приходить на партсобрания с чувством сосредоточенности и ответственности. Но сегодня он не приготовил себя к собранию. Настроение было пасмурным. Положение с графиком стало катастрофическим, стройка снова отброшена на старые позиции.
Вспоминались слова Хазарова, сказанные им еще во время скандального спора в конторке: «Ваш график стеклянный. Достаточно легкого толчка, чтобы он разлетелся вдребезги». Толчков было более чем достаточно.
Вчера вечером он сел составлять новый график, пытался работать. И не мог. Выйдя на улицу, быстро, опустив глаза, прошел мимо строящихся домов, точно боялся посмотреть на них и прочесть упрек. Полевыми дорогами бродил до глубокой ночи среди колосящейся пшеницы, временами вздрагивающей и тихо шелестящей — от ветра ли, от шагов ли.
И о чем бы Владимир ни думал, обязательно рядом возникал образ Тони, а за ним маячила стройная фигура Вовки-футболиста в спартаковской форме.
Осторожно, исподлобья осматривался он теперь вокруг, опасаясь встретиться с осуждающими взглядами. Моментами казалось, что десятки, сотни глаз глядят на него сзади и с боков, точно попал он под жаркий перекрестный огонь.
Начальник стройуправления Боровой, пожилой, плотный, с блестящей лысиной во все темя, говорил ясно и четко. Он не напирал на успехи, не расписывал их выспренними фразами, но с видимым удовольствием приводил цифры. Цифры были веские. В самом деле, основные работы на строительстве завода — такие, как монтаж металлоконструкций, земляные, бетонные и каменные работы, за три месяца выполнены от ста до ста десяти процентов. Многие строительные операции механизированы. Правда, штукатурные и малярные да еще сантехнические работы несколько отстают, однако общий итог укладывается в план.
Владимир с минуты на минуту ждал, что Боровой от завода перейдет к поселку — тогда ему, инженеру Карпову, не поздоровится. И все же ждал он этого момента с нетерпением, потому что так или иначе серьезный разговор о Степном сегодня должен состояться.
Карпов напряженно следил за докладчиком и аудиторией. Все в нем было обострено, точно какие-то внутренние струны натянуты до предела: тронь их — оборвутся…
Тоня с Веткиной пришли к концу доклада. Они бесшумно сели на доски слева от Карпова. Владимир сбоку глянул на них и понял, что Веткина была чем-то возбуждена. На лице Тони, кроме усталости, ничего нельзя было прочесть. Девушки ни разу не посмотрели в его сторону. Он это чувствовал.
Когда Боровой заговорил, наконец, о Степном, Карпов насторожился, даже подался вперед, точно на партсобрании началось слушание его персонального дела.
Однако начальник о жилстроительстве сказал досадно мало. Главные работы на жилплощадке идут «нормально». Первая очередь домов будет сдана, по-видимому, в срок или с самым незначительным опозданием. Владимир удивился. Он даже испытал разочарование.
Вокруг прошел шепот, в котором явно чувствовалась неудовлетворенность.
Взглянув на Хазарова, Карпов увидел, как Семкин склонился к уху начальника, что-то сказал и передал бумаги. Хазаров сегодня собрался выступать — это несомненно.
В прениях первыми ораторами вышли заводские коммунисты. Сразу стало ясно, что рабочие пристально следят за ростом завода и поселка.
В рабочем, по фамилии Долинин, Карпов узнал того кузнеца, с которым он вместе спасал деревья во время грозы. Ему, наверное, не более тридцати лет и, конечно, лет пятнадцать он в горячем цехе. В каждом неторопливом жесте его чувствуется сила, каждое простое его слово дышит уверенностью. Кузнец говорит спокойно и негромко, но так, чтобы все слышали.
— Высокие проценты на бетонных работах — хорошо, на кладке — еще лучше. Приятно было узнать об этом из доклада начальника стройуправления. Большой объем работ сделан. Сегодня будет справедливым подвалить наших старательных строителей.
Оратор выдержал паузу, а Мироненко всем корпусом повернулся к нему, будто хотел подтолкнуть его, подсказать.
— Общий процент… — продолжал Долинин. — Общин процент высок, а план, товарищи, все-таки не выполняется.
— В графике пока идем! — послышался голос из рядов.
— В графике? Тогда я хвалить погожу.
— Замысловато говоришь. — раздалась реплика.
— А вы замысловато строите, друзья, — возразил Долинин, делая твердый шаг навстречу собранию. — В графике? Прошу меня извинить, но я привык понимать график попросту. Я очень внимательно слушал товарища Борового. Ведь план по штукатурным работам выполнен только на девяносто процентов, а по малярным даже на восемьдесят два… Так?