Николай Павлов – Горячее лето (страница 10)

Маня… Маня — инициатор, авторитет! У нее спрашивают, ее слушаются. Она стала проще, даже, кажется, физически сильнее и ростом выше. А Тоня? В ней есть что-то очень знакомое, будто он ее не раз встречал. Глаза карие, удивленные, со светлинкой и с запрятанным лукавством. Сердитая Тоня!

Такие глаза он где-то видел. Близко видел. Где?

X

— Жаль, ох, жаль! — шумно вздохнул Хазаров и коротким, злым росчерком подписал дополнительную заявку на лес для шпал. — Когда же кончится это вымогательство?

— Последний раз, — миролюбиво ответил Березов.

— Можно было бы употребить на настоящее дело.

— Не горюйте. Не на дрова отдаете.

— В автономную республику отдаю! — вспылил начальник.

Березов сморщил лоб, зажег папиросу, упрятался за густую дымовую завесу и спокойно спросил:

— За что вы, Платон Петрович, Карпова невзлюбили?

— И в самом деле — за что бы? Он мне не друг, не враг… просто-напросто молодой специалист! Видно, злодейские наклонности у этого самого Хазарова.

— А все же?

Сквозь табачный дым Хазаров видел крупное добродушное лицо профорга. Вся его богатырского сложения фигура как бы говорила: надо, непременно надо спокойно и рассудительно разобраться…

— Звезды хватать с неба приехал! В любом деле норовит стать поперек: вы — так, а я — этак. Сколотил на стройплощадке автономную группу. Не прямой ли это подкоп под мои права, как единоначальника?

— Вы сами стремитесь выделить его — своего, так сказать, старшего сына — из большой семьи.

— Блудного сына.

— Так, так… — неопределенно-раздумчиво произнес Березов, тем самым давая понять, что Хазарову самому предстоит решить: подкоп или не подкоп.

Если говорить откровенно, Березов — единственный человек на поселке, с мнением которого Хазаров считается. Хазаров поддерживал его кандидатуру на профсоюзных выборах.

— Войди в мое-то положение, Березов… Расходуем силы на вспомогательные работы. А деньги на зарплату дают с процента выполнения основных работ. Без получки людей оставим — разбегутся, как пить дать.

— Понимаю, — сказал Березов, не спеша взял заявку-требование, свернул вчетверо, положил в нагрудный карман и вышел из кабинета.

— Доля моя, доля… — с горечью произнес Платон Петрович. — Эх, доля!

…Березов всякий раз испытывал недовольство собой, когда приходилось прибегать к «нажиму». Но от Хазарова зачастую иным способом ничего не добьешься. А, может, и не надо добиваться? Не по своей воле он стал профоргом. Главную роль здесь сыграли «козни» Мироненко. Надо было тогда, на собрании, стать скалой: не могу, не умею, детей куча!.. Слабость характера проявил. Домой являешься, жена смотрит: не принес ли ордер младшему на ботиночки?.. Раньше приносил, а теперь совестно взять, другим надо отдать, потому как профорг… И прирабатывал, бывало, на стороне вечерами. Теперь заседания вечера начисто съедают. А дома картошка кончается, до новой не дотянуть. Жена молчит, но вдруг скажет: к своим двум еще двоих племяшей из детдома взял — корми, одевай, обувай!.. Молчит, а когда-нибудь скажет. Или нет?

Картина укладки дороги подействовала на Березова успокаивающе. Ровно ложатся шпалы. От растворного узла в обе стороны устремились рельсы.

Здесь хлопочет Карпов. Кстати, чего он хлопочет? Мог бы спокойно работать. О карьере думает? Да ведь карьера в деле, если его исполнять с огоньком, — это не грех… Однако надо во всем разобраться очень основательно…

Березов передал заявку Карпову. Тот стал благодарить.

— За что?

— Вы так помогли…

— Кому?

— Мне и всем.

— Делу, — сказал Березов со строгостью.

Карпову послышался в его словах скрытый смысл, намек на упрек, и ему стало неловко.

А Березов неторопливо пошел в сторону склада, продолжая размышлять. Ему хотелось разгадать и Хазарова, и Карпова, и, например, Федора Костюка.

XI

Стройка давно опустела. С заселенного края поселка доносится протяжная хоровая песня. Солнце опустилось к горизонту и, медля, смотрит вдоль земли, будто грустно ему с ней расставаться.

На степи буйно пошли в рост светло-зеленые всходы пшеницы. Поля, тронутые прохладным дыханием вечера, подступают к поселку, играя веселой рябью. И кажется, что строится поселок на берегу зеленого моря, которое вот-вот ударит прибоем.

Владимир стоял лицом к степи и к солнцу. Узкоколейная дорога, прямая, будто линейка с делениями-шпалами, доходила почти до самого зеленого моря. Как в порту!

Сегодня он торжествовал маленькую победу. Хазаров явно удивлен. При пуске дороги он сказал главному инженеру стройуправления Ивянскому:

— Спасибо, крепко посодействовали. Так бы всегда.

Наверняка, эта фраза больше предназначалась для стоявшего возле Карпова, чем для главинжа. Видно, ущемленное самолюбие мучило Хазарова, но узкоколейку он признал! Карпов понял это по особенному выражению лица, появляющемуся у него лишь в добрые минуты.

Проходя стройкой, Карпов заметил две фигуры на двадцатом доме. Подойдя ближе, он узнал Петю Проскурина и его подручного. Они ходили по лесам с рулеткой, что-то вымеряли, записывали на листок, делали отметки на подмостях.

— Что там такое? — окликнул их Карпов.

Проскурин неторопливо глянул сверху вниз. У него опять такое выражение, точно он недоволен всем светом. Нижняя губа обиженно поджата. Щетинистые брови приспущены так, что глаза под ними кажутся двумя темными щелками. Из-под кепки буйно раскидался на лбу пучок жестких рыжеватых, до медного блеска выгоревших волос.

— В чем дело, друзья?

— Планируем, — ответил Проскурин, явно досадуя, что им помешали.

Карпов поднялся к ним.

— Гулять, отдыхать, а кому и спать время, — он провел ладонью по кепке Проскурина.

— Ага, в самый раз, — еще больше нахмурился Петя и, наклонив голову, вынырнул из-под руки Карпова.

— Да что же случилось?

— Ничего не случилось. У нас ничего не случается. Работаем — и все, — проговорил Проскурин, внезапно загоревшись. — А вот рядом на заводской площадке, случается. Да и в городе — на стройках жилых домов — тоже. Там наши бывшие однокашники в полтора раза больше выработку дают. И зарабатывают тоже.

— Значит, молодцы. А вы, что же, вечерами решили наверстывать?

— Молодцы… А мы не молодцы? Скажите, Владимир Николаевич, почему? Егорыч говорит: условия другие. А почему у нас — другие? Нам обидно.

Проскурин не на шутку разволнован. Карпов ждал: вот-вот парень бросит ему в глаза жестокий упрек.

— Прикидываем, — продолжал он, — куда и сколько кирпичей подавать, чтобы простоев не было. Видите, на подмостях отметки.

Карпов заинтересовался. Он осматривал заметки, слушал пояснения Проскурина и тут же давал ему советы. Проскурин осмелел. Обычно немногословный, он пространно жаловался на Егорова, но Карпов многое мог отнести в свой адрес.

— В ФЗО нас учили пользоваться кельмой с короткой шейкой, а не мастерком. Почему кельм у нас нет?

Солнце садилось, скользя последними лучами по верхушкам пшеничных стебельков. Степное море темнело. Тихо, но уверенно подступала ночь.

За домами с востока высились корпуса заводских цехов и темные металлические остовы, до половины одетые в кирпич и бетон. Наверху, в стропильных фермах, мгновениями возникали светлые блики, словно прощальные приветы заходящего солнца.

Ребята ушли, Карпов остался.

— Почему? — вслух повторил он вопрос Проскурина. — Не знаю, Петя… Да, вот так просто-таки и не знаю. Не разобрался, не вник в обстановку.

Подул ветер, резкий, влажный, как в Ленинграде — с настоящего моря. Неприятно пробежали мурашки по спине — от холода, от воспоминаний, навеянных ветром.

— Не знаю, Петя!

Карпов повернул к дому. Дома мать, ей скучно без знакомых, без родных мест. Она недавно устроилась в техническую библиотеку, старается глядеть веселей, да видно, горько ей без читателей-ленинградцев.

Чувство одиночества подкралось незаметно, как ночь. С кем бы ему сейчас хотелось поговорить? С Костюком, с Егоровым, с Березовым? Нет и нет. Дружбы нет, любви нет. Такое ощущение он испытывал в сорок третьем, когда получил письмо из Нижнего Тагила, написанное незнакомым почерком: «Ася Ильина вышла замуж». Горечь ревности преследовала его весь остаток войны. И эта же горечь заставляла ездить в тылы дивизии — в медсанбат, на почту, в роту связи, — чтобы поговорить, посидеть об руку или, если возможно, в обнимку с девушкой, с женщиной — с любой, без разбору.

Он не дошел до дверей. Он решил навестить Маню Веткину. И чем ближе он подходил к ее дому, тем проще и светлее становилось на душе.

— Ты? — без удивления сказала Маня.