Николай Павленко – Граф Остерман (страница 15)
Княгиня Меншикова с молодым князем припали вчера к стопам императора, что возбудило к ней большое сочувствие, ибо она весьма благочестивая и добродетельная особа и так слаба, что многократно при этом падала в обморок, император поднял и утешал ее. Затем пошла она к великой княжне Елизавете Петровне, чтобы передать просьбу своего супруга заступиться за него перед императором».
В следующей депеше 23 сентября Мардефельд извещал короля о некоторых важных подробностях падения Меншикова: «больше всего способствовало его опале участие в событиях Остермана, которого Меншиков намеревался низвергнуть. Меншиков обвинил барона в том, что он препятствовал императору в частом посещении церкви, что нация этим недовольна, ибо она не привыкла к такому образу жизни своего монарха, что Остерман старается воспитывать императора в лютеранском вероисповедании или оставить его без всякой религии, так как он сам ни во что не верит.
Хотя Остерман и назначен был воспитателем великого князя, но с тех пор, как последний стал императором, он уже больше не может занимать эту должность. Наконец, князь намеревался в этом деле привлечь на свою сторону духовенство.
Когда же Остерман в Петергофе хотел объясниться с кн. Меншиковым и ему представил все вышесказанное, князь разгорячился и думал его испугать своею властью: он ему повторил опять те же обвинения, обругал его атеистом и спросил его, знает ли он, что он (Меншиков. — Н. П.) его сейчас может погубить и сослать в Сибирь.
Остерман наговорил ему много сурового и, между прочим, сказал ему, что князь ошибается, что он в силе сослать его в Сибирь. Он же, барон, заставит четвертовать князя, ибо он вполне заслуживает этого.
Исход этого дела ясно доказывает неразумность поступка князя, и дай Бог, чтобы исход этот не сделался более печальным, чем он теперь.
Князь просил отсрочку отправления на восемь дней, в чем ему, однако, отказали, и он отправился в путь третьего дня после обеда, он и его семейство ехали в каретах, запряженных шестеркой; его сопровождали 50 или 60 багажных телег, а также все его слуги из немцев. Выезд случился в воскресенье, стояла прекрасная погода, отчего и обе стороны были наполнены огромными толпами народа».
Описание Мардефельдом причин опалы князя Меншикова, как и его ссора с Остерманом, а также отправление в ссылку в Раненбург принадлежит к самому обстоятельному описанию трагедии полудержавного властелина, как назвал А. С. Пушкин светлейшего князя. Тем не менее и в этом описании имеется существенный пробел, наличие которого трудно объяснимо. Мардефельд справедливо отметил, что падению Меншикова «больше всего способствовал» Остерман, но ограничился описанием последней стадии конфликта князя с бароном, хотя, вне всякого сомнения, сентябрьские события стали всего лишь завершением накала конфликта, возникшего значительно раньше.
Энергичные хлопоты супруги князя о его помиловании оказались бесполезными. 7 сентября она 45 минут стояла на коленях перед Остерманом, умоляла его ходатайствовать перед императором помиловать Александра Даниловича, но тот промолчал.
7 сентября Петр II явился в Верховный тайный совет, где подписал указ: «Понеже мы всемилостивейшее намерение взяли от сего времени сами в Верховном тайном совете присутствовать и всем указом отправленным быть за подписанием собственныя нашея руки и Верховного тайного совета; того ради, повелели, дабы никаких указов или писем, о каких бы делах оные ни были, которые от князя Меншикова или от кого иного партикулярно писаны или отправлены будут, не слушать и по оным отнюдь не исполнять под опасением нашего гнева и о сем публиковать всенародно во всем государстве и в войске и в Сенате».
Четкие формулировки указа дают основание полагать, что он был сочинен самим А. И. Остерманом. Указ означал, во-первых, падение полудержавного властелина и, во-вторых, объявление 12-летнего отрока полновластным владельцем императорского трона.
Источники не сообщают, кто руководил решительными действиями императора, но известно, что в его окружении не было более опытного советника и интригана, чем Остерман. Остается предположить, что именно он подсказывал отроку, как тому надлежало действовать против князя в эти решающие дни. Вместе с тем в поведении Андрея Ивановича, отраженном в его письмах к князю, нетрудно заметить его стремление усыпить бдительность светлейшего подобострастными словами: «Вашу высококняжескую светлость всепокорнейшее прошу о продолжении вашей высокой милости и, моля Бога о здравии вашем, пребываю с глубочайшим респектом вашей высококняжеской светлости всенижайший слуга А. Остерман». Он заставил и своего воспитанника сделать следующую приписку к своему письму: «И я при сем вашей светлости и светлейшей княгине, и невесте, и своячине, и тетке, и шурину поклон отдаю любительны. Петр».
В следующем письме, отправленном Меншикову 21 августа, Остерман вновь убаюкивал князя уверованиями в добрых чувствах к нему своего воспитанника: «Его императорское величество писанию вашей высококняжеской светлости весьма обрадовался и купно с ее императорския высочеством (Натальей Алексеевной, также ненавидевшей Меншикова. — Н. П.) любезно кланяются, а на особливое писание ныне ваша светлость не извольте прогневаться, понеже учреждением охоты и других в дорогу потребных предуготовлений забавлены, а из Ропши, надеюсь, писать будут. Я хотя весьма худ и слаб и нынешней ночи разными припадками страдал, однако ж еду».
Оба письма свидетельствуют о том, что Меншиков не подозревал о реализации Остерманом своего намерения отправить противника в Сибирь и проявил полную беспечность человека, привыкшего к покорности окружающих. За эту беспечность светлейший дорого заплатил.
У Меншикова оставалась последняя надежда умилостивить императора, и он не преминул ею воспользоваться, отправив к нему письмо, в котором умолял «за верные мои к вашему величеству известные службы всемилостивейшего прощения» и освобождение от ареста; автор письма обещал «мою к вашему величеству верность содержать даже до гроба», более того, он просил освободить себя от всех должностей. Ответа на письмо Александр Данилович не получил. На опального князя посыпались новые угрозы: указ о лишении его всех чинов, об отобрании у него орденов, о запрещении называть в церквях имя невесты императора Марии Александровны Меншиковой, об изъятии у светлейшего большого яхонта.
Таковы были в то время суровые факты политической борьбы — лишить возможности поверженного противника восстановить свою репутацию.
Падение Меншикова вызвало восторг всех, кто испытал на себе его грубость. Цесаревна Анна Петровна писала своей сестре Елизавете Петровне: «Что изволите писать об князе, что ево сослали, и у нас такая же печаль сделалась об нем, как у вас». Феофан Прокопович в письме к одному из архиереев не скрывал своей радости: «Молчание наше извиняется нашим великим бедствием, претерпенным от тирании (Меншикова. — Н. П.), которая, благодаря Бога, уже разрешилась в дым. Ярость помешанного человека, чем более возбуждала против него всеобщей ненависти и предускоряла его погибель, тем более и более со дня на день усиливала свое свирепство. А мое положение было так стеснено, что я думал, что все уже для меня кончено. Поэтому я не отвечал на твои письма и, казалось, находился уже в царстве молчания».
Менее знатный советник Военной коллегии Егор Пашков писал в Москву кабинет-секретарю Ивану Черкасову: «Прошла и погибла суетная слава прегордого Голиафа, которого Бог сильною десницею сокрушил; все этому очень рады, и я, многогрешный, славя св. Троицу, пребываю без всякого страха; у нас все благополучно и таких страхов теперь ни от кого нет, как было при князе Меншикове».
Воспрянула духом и первая супруга Петра Великого инокиня Елена, освобожденная внуком из монастырского заточения. В письме к нему она писала: «Хотя давно желание мое было не токмо поздравить ваше величество с восприятием престола, но паче вас видеть, но по несчастию моему по сие число не сподобилась, понеже князь Меншиков, не допустя до вашего величества, послал меня (из монастыря. — Н. П.) к Москве».
Даже Анна Иоанновна, до падения Меншикова, обращавшаяся к нему с унизительными письмами, считала возможным его лягнуть после опалы. Петру II она писала, сваливая вину на князя за то, что она в свое время не поздравила его, императора, с восшествием на престол: «Я неоднократно просила, чтоб мне позволено было по моей должности вашему императорскому величеству с восприятием престола Российского поздравить и целовать вашего величества дорогие ручки, но получила на все мои письма от князя Меншикова ответ, чтоб мне не ездить».
У честолюбцев нравственность часто приносилась в жертву карьере.
Опираясь на поддержку императора, Андрей Иванович вступил в беспроигрышную схватку с князем и без риска одержал над ним победу — Меншиков оказался в Березове, а Остерман, освободившись от его опеки, стал если не формально, то по существу самым влиятельным членом Верховного тайного совета — он определял повестку дня его заседаний, составлял проекты постановлений, то есть выполнял при немом согласии «верховников» функции руководителя высшего органа власти страны.