Николай Павленко – Елизавета Петровна (страница 21)
Позиция Бестужева была поддержана специально созданной конференцией, на которой присутствовала императрица. Двор еще раз подтвердил отсутствие у Швеции прав на любую форму компенсации, ибо она готовилась к войне против России с 1739 года, то есть до переговоров о возможной помощи Елизавете совершить переворот.
Между тем двор отправился в Москву на коронацию. Туда же прибыл для ведения переговоров и знакомый уже нам посол Нолькен. Шведский дипломат рассчитывал на посредническую роль Шетарди в этих переговорах, но в Москве знали о том, что посол, выполняя задание версальского двора, будет покровительствовать шведам, и отклонили участие в переговорах Франции в роли посредницы. Нолькену еще раз было заявлено о непричастности Швеции к перевороту и о том, что манифест Левенгаупта к русскому народу не оказал никакого влияния на ход ноябрьских событий в Петербурге.
Доводы сторон ни к чему не привели, и Нолькен в мае заявил русским министрам о необходимости отправиться в Стокгольм для получения инструкций.
Военные действия начались на юге Финляндии. Два события объясняют успех русских войск. Одно из них – волнение в полках русской армии, вспыхнувшее под лозунгами: «Немцы нам изменили и переписываются со шведами», «Надобно всех немцев перебить», – свидетельствовало о высоком боевом духе русских солдат, рвавшихся в бой. Волнение оказалось скоротечным, и 17 солдат, признанных зачинщиками бунта, отделались сравнительно легким наказанием – навечной ссылкой на уральские заводы.
Другое событие, напротив, обнаружило отсутствие желания у шведов оказывать сопротивление наступавшим русским войскам и бесталанность Левенгаупта как военачальника. Русский фельдмаршал Петр Ласси возобновил наступление в июне 1742 года и, к своему удивлению, не встретил сопротивления противника – шведы без боя оставили оборонительные рубежи на подступах к крепости и бежали из Фридрихсгама, как только обнаружили подготовку русских войск к штурму. Русские беспрепятственно захватили Борю, Гельсингфорс и другие города-крепости. Неудача постигла шведов и на море – шведские корабли были заперты в бухте русским флотом. Десять финских полков 25 августа сложили оружие, русским достались продовольственные запасы, полевая артиллерия. Левенгаупт, пользовавшийся в Швеции колоссальным успехом в довоенные годы, был вызван в Стокгольм, приговорен к смерти, бежал и некоторое время скрывался, за его голову было обещано 20 тысяч талеров. Он был пойман и казнен. Современник так отозвался об этой странной войне: «Поведение шведов было так странно и так противно тому, что обыкновенно делается, что потомство с трудом поверит известиям об этой войне».
Шведам ничего не оставалось, как запросить мира. Переговоры велись в столице Финляндии Або. Во время переговоров шведы вынуждены были отказаться от территориальных притязаний, но и Россия не извлекла выгод из своих военных успехов. Абоский мир возвращал Швеции все завоеванные Россией территории, за исключением небольшой Кюменогорской и части Савалакской провинций. В честь заключенного мира была даже выбита медаль с надписью: «Крепчайшего мира в память заключения вечного мира в Або 1743, августа 7 дня».
Историк М. И. Семевский еще в 1860 году задавался вопросом: «Окупились ли наши потери и громадные издержки клочком Финляндского княжества?» – и давал на него отрицательный ответ: «Это приобретение было слишком невелико, и существенных выгод от войны мы не получили».
Опереться на военные успехи шведы не могли, но в их распоряжении было такое средство давления на русскую делегацию, возглавлявшуюся А. И. Румянцевым, как избрание шведского короля вместо умершего престарелого Фридриха I. Из двух наиболее вероятных претендентов на корону датский наследный принц был неприемлем для России, она хотела видеть на троне любекского епископа Адольфа Фридрика, представителя Голштинской фамилии, племянника Елизаветы. Шведские уполномоченные заявили, что королем будет избран угодный России кандидат, но взамен потребовали все завоеванные территории, заключения со Швецией оборонительного и наступательного союза, а также выдачи субсидии. Елизавета по этому поводу заявила: «Лучше нам оставить за собою малое, да нужное, а шведам уступить большее и им полезное, а нам ненужное». Это была завуалированная расплата за не оказанные Швецией услуги императрице.
Глава четвертая
Шетарди был прав
Предыдущая глава дает основания для оценки влияния двух французов на цесаревну, а затем императрицу Елизавету Петровну – оно было настолько велико, что вызывало у русских вельмож опасение, не произошла ли замена немецкого засилья французским. Но опасения оказались беспочвенными прежде всего потому, что Шетарди, в отличие от Бирона, не являлся фаворитом Елизаветы Петровны, готовой, подобно Анне Иоанновне, слепо выполнять любую прихоть и каприз фаворита. Кроме того, влияние французов не сравнимо с влиянием Остермана и Миниха: оба занимали высокие посты в государстве и оказывали влияние на все сферы жизни страны, в то время как Лесток и Шетарди подобными рычагами не располагали – первый занимал скромную должность руководителя медицинской службы в России, а второй был полномочным министром Версаля в Петербурге.
Общение с французами доставляло удовольствие императрице – оба импонировали ей веселым нравом, остроумием, внешней беззаботностью. От Шетарди Елизавета Петровна получала дельные советы, в которых остро нуждалась, ибо среди русских вельмож она, находясь на положении опальной цесаревны, не обрела сторонников, способных руководить неопытной и даже беспомощной в делах императрицей. К тому же она, не искушенная в дипломатических интригах, принимала за чистую монету благожелательное отношение Франции к своему восшествию на престол, считала помощь двора бескорыстной, в то время как подлинные интересы Франции состояли в противодействии установлению союзнических отношений между Россией и Англией, в стремлении подчинить своему влиянию внешнюю политику России, в покровительстве извечным противникам России – Швеции и Турции. Словом, политика Франции в отношении России отличалась противоречивостью: одновременно она добивалась и союза с Россией, и ее ослабления, считая ее соперницей в установлении собственной гегемонии в континентальной Европе.
Противоречивое отношение Франции к России, ее двуличие наглядно иллюстрируют два документа, отправленных министром иностранных дел Франции в один и тот же день – 15 января 1742 года. Одно письмо министр Амело отправил открытой почтой в расчете на то, что его содержание в результате перлюстрации станет известно русскому двору, другое письмо, секретное, было отправлено в Стокгольм специальным курьером и отражало подлинные намерения Франции.
В письме к Шетарди министр поручал ему заявить, что король «искренно желает поддерживать союз с этой принцессой» и признает, что «она выказала чрезвычайное мужество, когда дело касалось возвращения принадлежащего ей престола». В письме к послу Франции в Стокгольме министр высказывал диаметрально противоположные суждения – король считал законным наследником русского престала герцога Голштинского, допускал возможность переворота в его пользу и поручал послу в Стокгольме убедить шведский двор в том, что «перемена владетеля в России нисколько не изменит чувства короля к Швеции, ни видов Франции», что «шведы не останутся без союзников» в случае продолжения войны с Россией и царица «с запозданием узнает, что она уже слишком презирала своих неприятелей».
Исполнение этой противоречивой роли – оказывать императрице внешнюю доброжелательность и добиваться от России максимальных уступок Швеции – было возложено на маркиза Шетарди. Однако усердие посла не удовлетворяло французскую дипломатию. Быть может, в этом был виноват сам посол, который явно переоценивал свое влияние как на переворот, так и на события после него – императрица будто бы не решалась совершить ни одного шага без его совета.
Как бы то ни было, но у министра Амело было множество поводов для выражения недовольства действиями маркиза, которому довелось прочесть в его письмах немало упреков в свой адрес. Амело обвинял посла в том, что тот вводил в заблуждение двор своим донесением «о худом состоянии московской армии», не способной оказать серьезного сопротивления шведам, в том, что он без ведома министерства вступил по поручению русской царицы в переговоры с командовавшим шведскими войсками Левенгауптом о заключении перемирия, что пошло на пользу России. Этим несанкционированным посредничеством он якобы оказал ей неоценимую услугу, ибо, по мнению министра (разумеется, не соответствовавшему действительности), Левенгаупт победоносно шествовал к Петербургу и ему ничего не стоило овладеть столицей империи.
Амело упрекал Шетарди и в том, что тот не предупредил Левенгаупта о возобновлений Россией военных действий, при этом Амело игнорировал тот факт, что срок перемирия заканчивался 1 марта 1742 года, а военные действия генерал Ласси, командовавший русской армией, возобновил лишь летом. Вина Шетарди состояла в том, что он не сумел уговорить царицу не только отдать шведам завоеванные ее отцом все прибалтийские провинции, но даже Выборг и Кексгольм. В общем, Амело обнаружил излишнюю склонность Шетарди к России, что и решило судьбу посла.