Николай Панов – В океане. Повесть (страница 53)
Его пальцы сжали ее локоть тисками.
- Немедленно возьмите!
Ему удалось всунуть ей книгу под мышку. Она не могла сдержать дрожи. Чувствовала - он внимательно наблюдает за ней.
- Повторяю - сейчас она безопасна вполне. Можете даже перелистать ее… Но лучше не выпускать из рук, пока не принесете на место.
Он ласково проводит по книге рукой.
- Она сработает только через пять часов. И когда будут взрыв и пожар - никто вас не заподозрит. А утром получите не только кольцо и снимок, но и деньги - гораздо больше, чем зарабатываете в год.
- Хорошо, я сделаю все, - слышит она свой надтреснутый, неестественный голос.
И он пожимает ей локоть, отступает в темноту, на мгновение вынимает пистолет.
- Но помните - не пытайтесь меня надуть. Я все время буду следить за вами…
И потом все, как в кошмаре. Она садится в катер, идущий на док… В каютке катера ждет майор Людов… Она отдает книгу, немного спустя ей возвращают как будто тот же самый том…
Лестница дока в ночной темноте, сердце, будто подступившее к горлу…
- Сергей Никитич, помните, как мы встретились тогда на доковой башне… Я так боялась все время… И не только за себя - за всех вас, моих товарищей, боевых друзей. Потому, наверное, и нашла силы действовать, как приказал майор. Какой он сердечный, простой человек… Вы, оказывается, давно знакомы…
- Майор Людов человек справедливый, правильный, справедливый человек, - ответил Агеев.
И он замолчал опять, стоя рядом с ней, яростно посасывая незакуренную трубку; и она молчала тоже. Потом взглянула со странным выражением из-под сдвинутых пушистых бровей, повернувшись, пошла по шкафуту. «Да, упустил… Самое время было сказать обо всем», - упрекал себя мичман.
Фролов стоял на вахте, щурился под встречным ветром. Когда отрывался от бинокля, оглядывался на ходовой мостик - видел массивную фигуру капитана первого ранга, его надвинутую на брови фуражку и распушенную над регланом бороду, а рядом чуть согнутые плечи капитана Потапова у машинного телеграфа и Андросова, присевшего на откидную скамеечку у поручней.
Фролов заговорил с Агеевым, когда, поднявшись на мостик, мичман стал тщательно осматривать, не облупилась ли где краска во время похода, не нужно ли заново промазать мазутом металлические, подверженные ржавлению части.
Сергей Никитич остановился у сигнальной мачты - как всегда сосредоточенный, немного хмурый. В последнее время мало говорил с Фроловым, хотя частенько заглядывал в лазарет - проведать, как поправляется старый друг. Но так получалось, что почти всегда встречал там Таню Ракитину, и смущался, терял дар речи, пробормотав несколько слов, растревоженный, вспотевший от волнения выходил из лазарета, медленно прикрывая за собой дверь.
И теперь боцман привычно хмурился, но в глазах была большая затаенная радость. Удачно, раньше положенного срока, заканчивался поход. И, стоя рядом с североморским соратником и другом, Агеев сдержанно улыбнулся в ответ на широкую улыбку Фролова.
- Хорошо-то как на душе, Сергей Никитич! Кончаем поход, снова в родное Заполярье вступили, - улыбался Фролов.
Мичман коротко кивнул.
- А вы меня поздравите скоро! Первым поздравите - как старый фронтовой друг.
- С тем, что в военный флот переходишь обратно? Как же, слышал, рад.
- Да нет, Сергей Никитич, не только с этим. Поразмыслить советуют мне, не торопиться с рапортом, поскольку и на гражданском флоте нужный я человек… Тем более - семейное положение срочно меняю… Помните, при нашей встрече на Балтике вы правильно сказали: моряк не кукушка, прочное гнездо свить должен. Я наконец подходящую девушку нашел - на всю жизнь.
Фролов не заметил, как недоуменно повернулось к нему лицо стоявшего рядом Агеева, грозно взметнулись светлые, как у тигра, глаза. Он продолжал, весь во власти нового увлечения.
- Знаете - Ракитину Таню! Вот это девушка! Ухаживала за мной, ночей не спала… Она и про вас так хорошо говорит, очень вас уважает, только боится немного. Сегодня вдруг понял - люблю я ее. Придем в базу - свадьбу сыграем.
Агеев не отвечал. Фролов опустил бинокль. Увидел, что Сергей Никитич сжал поручни своими могучими руками, не спускает глаз с бегущих издали серых, кое-где вспененных волн.
- Да ты что - уже говорил с ней? - странно изменившимся голосом спросил наконец Агеев.
- Пока не говорил, да ведь объясниться недолго. У меня к ней такая любовь! А передо мной еще ни одна девушка не устояла.
Он только позже понял, почему так весело, с таким облегчением расхохотался Агеев. Смотрел на мичмана удивленно - не так часто видел смеющимся старого друга.
- Ну-ну, иди, говори, - сказал шутливо Агеев. - Смотри только не просчитайся.
- Что это вы слишком веселый? - спросил подозрительно Фролов.
Он поднял бинокль.
- Эх, Сергей Никитич, зря вы к девушкам так равнодушны. За вас любая бы с радостью пошла. Только этому делу больше внимания уделять надо…
- А вы, товарищ сигнальщик, вместо посторонних разговоров лучше бы за морем внимательно следили, - вдруг резко и холодно сказал Агеев. - Почему не докладываете о мачтах кораблей - по носу курсовой угол десять?
- Мачты справа десять градусов! - крикнул Фролов.
Не успел мичман договорить, а уже сам сигнальщик заметил чуть проступающие острия над далеким рубчатым горизонтом. Только ястребиные глаза Агеева, не вооруженные биноклем, смогли различить раньше него эти верхушки мачт.
- Мачты военного корабля. Крейсер. Идет курсом на нас! - звонко докладывал Фролов. - Силуэты двух миноносцев. Наши военные корабли на горизонте.
- Наши корабли. Крейсер и два миноносца, - подтвердил, всмотревшись, Сливин…
Звеня каблуками, мичман сбежал с мостика. «Уж не приревновал ли меня? - вдруг подумал Фролов. - Да нет, с чего бы?» Никогда он не видел Сергея Никитича гуляющим с ней, занятым долгим разговором. Никогда не обмолвился Агеев о своем чувстве к Тане. Почему же так грубо осадил? Естественно - сделал замечание по службе: «Настоящий боцман - придира и грубиян», - вспомнилась шуточная оценка Кульбина. «Нет, не могу на него обижаться», - не опуская бинокля, думал Фролов.
Агеев прошел на ют. Сама собой рука потянулась в карман, вынула разноцветную трубочку. Медленно набил трубку табаком.
Вдалеке величественно плыла громада дока, она казалась совсем неподвижной, только перед носовыми торцами вставали снежно-белые фонтаны ударяющихся в понтон волн. У тросов чернели крошечные фигурки вахтенных. Сергей Никитич знал, что там стоят надежные люди: боцман Ромашкин, Мосин, Щербаков, другие матросы, которым сумел, похоже, передать кое-что из своего многолетнего опыта.
Все яснее вырисовывался впереди горбатый силуэт Рыбачьего - нашей североморской твердыни, один взгляд на которую поднял в душе вихрь воспоминаний и чувств.
Вспомнился Кувардин, разговор с ним в часы поисков «Красотки Чикаго» о сказочном будущем полярного края. Не дожил Матвей Григорьевич до этих, уже близких теперь дней. Спи спокойно, боевой друг, в ледяной подводной могиле, не зря отдал ты жизнь для нашей победы…
Все явственней вырастали силуэты кораблей. Четко были видны обводы их высоких и стройных бортов, зачехленные орудия и торпедные аппараты.
- Смотри ты, опять белые чайки вокруг. А в пути они какие-то другие были, чернокрылые, - донесся до Агеева голос одного из свободных от вахты матросов.
- Эх, красавец крейсер! - услышал он голос другого.
На ют вышел Людов, встал рядом с боцманом, смотрел на бушующий за кормой молочно-белый бурун.
- Ну, Сергей Никитич, кажется, морская жизнь ваша подходит к концу? Женитесь, детьми обзаведетесь, само собой потянет на берег.
Агеев ответил не сразу.
- Не знаю, товарищ майор. Только думаю: она сама человек морской, если посчастливится нам семью завести - не будет препятствовать моей службе.
- Значит, намереваетесь поплавать еще лет двадцать?
Боцман задумчиво кивнул.
- А то, если уйдете с кораблей, непременно разыщите меня - может, опять поработаем вместе.
- Вместе будем книжку по философии писать? - улыбнулся Агеев.
- Вот именно! - сказал майор Людов.
Со стапель-палубы дока доносилась матросская песня:
Сливин, Потапов, Курнаков, Андросов, Жуков вглядывались в приближающиеся корабли.
На мачте крейсера широко развевались, пружинились на ветру пестрые сигнальные флаги.
«Добро пожаловать в воды дорогого Отечества. Поздравляю с успешным окончанием плавания», - читал Фролов флажный семафор.
- Да ведь это Володя Ларионов! Ишь каким красавцем командует! - крикнул, вытягиваясь над поручнями, Сливин.
Его острый глаз уже различал черты старого фронтового друга, бывшего командира эсминца «Громовой», теперь держащего на грот-мачте крейсера брейдвымпел командира соединения.