Николай Панов – В океане. Повесть (страница 47)
Фролов глубоко дышал, жадно смотрел в океанскую даль.
- Дайте хоть прочесть, что там с дока пишут…
- Если сейчас же не вернешься в каюту - честное ленинское, напишу рапорт капитану и ходить за тобой перестану! Пользуешься, что доктор отлучился, - сказала Таня.
Ее глаза так выразительно блеснули, что Фролов покорно повернулся к двери.
- Да я только бы еще полминутки…
- Поговори у меня! - оборвала Таня, придерживая дверь.
Фролов шагнул в коридор. Он и вправду чувствовал себя еще очень слабым…
Таня остановилась у поручней. Постояла, глядя вдаль, обернулась, увидела Агеева, задержавшегося невдалеке.
- Сергей Никитич! - радостно вскрикнула Таня.
Она порывисто шагнула к нему. И мичман, весь просияв, протянул обе руки, вобрал в свои ладони ее легкие застывшие пальцы.
- А я и не знала, что вы теперь с нами… Что же не зашли, Сергей Никитич, не навестили? - говорила Таня с улыбкой, тихонько высвобождая руку.
- Не успел, Татьяна Петровна, - тоже улыбался Агеев, - Да я теперь часто к вам наведываться буду. Еще, может, надоесть успею, помешаю вам Димку Фролова лечить.
Он шутил - весь во власти охватившей его радости, но Таня вспыхнула, сердито сдвинула брови.
- Надоел мне этот ваш Димка. Непослушный, болтун. Ходишь, ходишь за ним, а он вот вырвется, как сейчас, и все лечение пойдет насмарку.
- Нет, Фролов парень хороший, душевный…- продолжал мичман шутливо, но вдруг осекся - что-то поразило его в Танином разгоряченном лице. - Он и впрямь человек хороший, - серьезно, тихо сказал мичман. - Если, Татьяна Петровна, по сердцу он вам…
Сергей Никитич замолчал, внутренне весь напрягся. Так напрягался на фронте, в бою, когда, бывало, вставал из укрытия, зная: в следующий момент, может быть, ударит в тебя смертельная пуля.
- Я таких, как он, болтунов, хвастунов ненавижу, - горячо, страстно сказала Таня. - Почему он всегда пустяки болтает? Почему он несносный такой, нескромный! Не как некоторые другие…
Агеев слушал, опустив глаза.
- Подвигами своими на Севере хвастается то и дело. И в базе, когда меня пройтись пригласил, показал на памятник морякам-гангутцам и говорит: «А ведь я тоже гангутец, на Ханко сражался. Мне с боевыми друзьями еще не такой памятник поставят»… Ну зачем, зачем так о себе говорить?…
- Стало быть, вы памятник этот видали? - почти непроизвольно произнес мичман.
- Видала… - она открыто взглянула в его потемневшее лицо. - Сергей Никитич, что с вами?
- А в тот вечер, когда я в библиотеке вас не застал, когда беда с Жуковым стряслась, вы у памятника того не проходили?
Она молчала, вдруг побледнев. Он молчал тоже, потом сказал раздельно, не отводя глаз:
- Папаша мой, Татьяна Петровна, при случае, бывало, пословицу одну вспоминал: «С ложью далеко уйдешь, да назад не вернешься».
- С ложью? - повторила она. И вдруг какое-то мучительное выражение возникло на Танином лице, дрогнули губы, беспомощно и в то же время надменно скосились глаза.
Она повернулась, дернула ручку двери, не прибавив ни слова, скрылась в надстройке.
Мичман прошел на корму, где мерно всплескивали, чуть напрягаясь, два стальных троса в белом кипении забортного буруна.
Снова охватывали его привычные походные ощущения: дрожь и покачивание палубы, неустанный свист ветра. Но где то глубокое спокойствие, та радость заслуженного отдыха, которые обычно следовали за хорошо оконченной работой?
Внезапно сердце его забилось рывками. «Сергей Никитич», - послышался откуда-то издали призывный, слабый Танин голос. Решил не оглядываться, потом все же оглянулся. Нет, это только послышалось ему. Он стоял и стоял, глядя на бушующий след ледокольных винтов.
Он знал - нельзя бесконечно стоять так. Нужно наконец решиться. Пойти к Андросову, доложить о своих чудовищных подозрениях. А ноги словно приросли к палубе. Но вот он вздохнул, решительно пошел по шкафуту. Сумрачно смотрели глаза Агеева с жесткого, словно отлитого из темной меди лица.
Глава двадцать вторая
МАЙОР ОБЪЯСНЯЕТ ВСЕ
- Войдите, - сказал Андросов, откликаясь на сдержанный стук.
Агеев вошел, молча шагнул к столу, за которым, склонясь над бумагами, сидел Андросов. Ефим Авдеевич поднял голову, ждал.
- Разрешите обратиться. Поговорить мне нужно, по одному особому делу.
Голос Агеева звучал приглушенно, трудно.
- Присаживайтесь, Сергей Никитич, - сказал устало Андросов. - Выкладывайте ваше особое дело.
- Это о Ракитиной Татьяне Петровне, - мичман запнулся, не по-обычному, грузно опустился на диванчик. Темный румянец стал заливать лицо и шею Агеева, резко выделяя полоску подворотничка. Переплелись, сжались широкие пальцы пересеченных шрамами рук. Андросов ждал молча.
- Зашел у нас с ней как-то в начале плавания разговор о памятнике героям Гангута. О том, что, помните, в базе стоит, на пути в старый город. Полагаю, видели вы его?
- Видел, конечно, - сказал удивленно Андросов.
- А она мне ответила, что не видала никогда, - в той части города будто бы не бывала. А сейчас вот обмолвилась невзначай, что видела памятник этот…
Как бы собираясь с силами, мичман замолчал, вытер лицо платком.
- Стало быть, она солгала, - тяжко вымолвил Агеев. - А народ говорит: «Ложь до правды доводит»… Так и ударило в сердце: зачем она мне солгала? Девушка ведь серьезная, не пустышка… Не потому ли, что памятник стоит по дороге туда, где убийство произошло в базе?
Ожидая возражений, он с надеждой поднял глаза.
- Дальше, мичман, - только и сказал Андросов.
- После всех этих пакостей, что нам в пути враги строят, все думаю о том - нет ли еще подвоха какого… Верю - ничего плохого помыслить она не могла… А только если и наш человек поскользнется…
Агеев перевел дух.
- И еще, как-то раз сказал я ей про того - зарезанного в базе. С изумлением опросила: «А разве он ножом был убит?» И теперь вспоминаю: в тот вечер не было ее на кораблях. А потом, перед тем как мы учебно-аварийную тревогу сыграли, - помните: взрывпакеты зажгли и весь рейд задымили, - пришла с берега очень поздно, как бы не в себе, даже не запомнила, что я ей, повстречавшись на доке той ночью, книгу библиотечную вернул.
Мичман опять смахнул с лица пот.
- И когда зашел в библиотеку, уже на походе, смотрю: книга эта стоит перевернутая, названием вниз - кое-как ее Татьяна Петровна сунула на полку в ту ночь. А ведь она аккуратница, - видно, и вправду не в себе была… А в Бергене не ей ли какой-то ферт сигналить пытался, на берег ее вызывал… Невозможно в это поверить, - прибавил, помолчав, мичман и страдальчески улыбнулся, - но, думаю, и не доложить об этом нельзя.
- Да, Сергей Никитич, - сказал Андросов, - Ракитина в той комнате была…
- В тот самый вечер была? - не верил собственным ушам мичман.
- В тот самый вечер.
- Стало быть… она и убила?
- Нет, по-видимому, убила не она. Кажется мне, Сергей Никитич, - Андросов с глубоким сочувствием взглянул в лицо мичману и стал снова смотреть в бумаги, - кажется мне, что Ракитина - наш человек, жертва отвратительной, грязной интриги. Но пока больше вам сказать ничего не могу. Утверждать это с полной определенностью сможем, лишь окончив поход, связавшись с майором Людовым, расследующим дело…
Но повидаться с майором Людовым мичману довелось еще до окончания похода.
Время после разговора в каюте Андросова главный боцман проводил в яростном, неустанном труде, в неустанном наблюдении за исправностью буксиров.
Уже давно проплыла по борту самая северная оконечность Норвегии: прямоугольная, вдавшаяся в океан скала мыса Нордкап и мыс Нордкин, похожий на изогнутый серый рог.
Уже давно ускользнувший опять из лазарета на верхнюю палубу Фролов увидел то, что много времени мечтал увидеть: далеко впереди, вонзаясь в низкие, дымчатые тучи, возникла черная раздвоенная скала, как полураскрытый птичий клюв, поднявшаяся над океаном.
- А вот и Чайкин Клюв! - сказал Фролов стоявшему рядом с ним матросу. Его голос стал торжественно-серьезным, он сдернул с головы бескозырку. Белая марля повязки пересекала коротко остриженную голову, Фролова.
- Похоронен здесь замечательный парень, радист-североморец Кульбин… Закадычный дружок мой Вася… - чуть слышно прибавил он, и что-то защипало ему глаза.
Молчаливые, дикие горы медленно проплывали мимо. И Фролову захотелось отвести душу с другим старым соратником и другом - Агеевым, героем операции на Чайкином Клюве. Но мичмана нигде не было видно, а нужно было возвращаться в лазарет.
И то, к великому удивлению Фролова, Таня до сих пор не заметила отсутствия своего больного, не разыскивала, не гнала с верхней палубы в каюту, как обычно разыскивала и гнала в последнее время… И Фролов сам почувствовал острую необходимость разыскать Таню… Но ему пришлось одному вернуться в лазарет, он не мог найти Таню…
Она сидела на верхней палубе «Прончищева», в подветренном месте, откуда хорошо видны мягко бугрящиеся, синевато-серые, бесконечно бегущие волны. Нет, мичману не почудилось тогда на юте, что его окликнула Таня. Она и вправду окликнула его, но тут же захлопнула дверь надстройки, пробежала в свою каютку, легла на койку, закрыв руками лицо. Затем медленно вышла под свежий ветер, присела на осветительный люк, неподвижно смотрела в бесконечное, ветреное море…
- Слева пятнадцать - силуэт корабля! - доложил на мостике сигнальщик, вглядываясь сквозь стекла бинокля.